3 часть
— Элли, твою мать, ты вообще слушаешь?
Я моргаю. Передо мной стоит Дима, мой оператор, с лицом человека, который в сотый раз объясняет одно и то же собаке, а собака делает вид, что ей интересно, но на самом деле думает о мячике.
— Да, — говорю я автоматически. — Свет падает удачно, ты хочешь сместить ракурс, потому что у Соболева сегодня синяк на подбородке, и его агент просил снимать с левой стороны.
Дима замолкает. Смотрит на меня с подозрением.
— Ты жуткая, знаешь?
— Знаю.
Я улыбаюсь своей обычной улыбкой — той, которую отрепетировала перед зеркалом лет в четырнадцать, когда поняла, что если улыбаться достаточно широко, никто не заглядывает в глаза. Дима работает со мной второй год. Он единственный, кто иногда смотрит чуть дольше, чем остальные. Но даже он не видит всего.
Мы в Лужниках. Только что закончился матч, я взяла послематчевое интервью у трех футболистов, двух тренеров и одного очень нервного функционера, который пытался свалить поражение на судью. Я делала это легко, с улыбкой, с шутками. Футболисты меня любят — я не задаю глупых вопросов, не лезу в личное, не пытаюсь выставить их идиотами. Я просто делаю свою работу. Хорошо. Профессионально.
— Слушай, — говорит Дима, когда мы грузим оборудование в машину. — Ты когда-нибудь срывалась? Ну, по-настоящему? Чтобы орала, плакала, била посуду?
Я смотрю на него в зеркало заднего вида.
— Зачем?
— Ну не знаю. Ты слишком... ровная. Слишком правильная. Как будто у тебя внутри предохранитель стоит на все эмоции.
— Может, у меня просто хорошее воспитание, — отвечаю я, заводя мотор.
Дима хмыкает.
— Или полное отсутствие сердца. Ты вообще кого-нибудь любила?
Я выезжаю с парковки, сосредоточенно смотрю на дорогу. Вопрос не требует ответа, и мы оба это знаем. Он просто проверяет. Просто тыкает палкой в тигра, чтобы убедиться, что тигр спит.
Тигр не спит. Тигр просто научился не рычать.
Вечером я сижу в своей съемной квартире — маленькой, но моей. Первой в жизни, где пахнет только мной. Ну, мной и немного пылью, потому что я редко бываю дома. Работа, тренировки, снова работа. Я хожу на карате до сих пор. Четыре раза в неделю, как в семнадцать, как в четырнадцать, как в десять. Это единственное, что не меняется.
Лешка звонит по видео. Ему четырнадцать, он живет в общежитии спортивного интерната — я вытащила его туда два года назад, как только смогла снимать жилье и официально оформить опеку. Отец даже не сопротивлялся. Ему было все равно. Мама плакала, говорила, что я разбиваю семью. Я сказала: «Какую семью, мам? Ту, где нас били?» Она повесила трубку.
С тех пор мы не общались.
— Эль, — Лешка улыбается в камеру. Он загорел, у него сломали нос на тренировке, и это делает его похожим на щенка бойцовской породы — милого, но опасного. — Ты на матч «Спартака» ходила? Кто забил?
— Зенит выиграл, потом скину кто забил, — говорю я. — Ты ел?
— Ага.
— Врешь?
— Немного.
— Леш.
— Ладно, я поел, но не очень. Ты же знаешь эту столовку.
Я вздыхаю. Мы болтаем еще полчаса, и я ловлю себя на том, что впервые за день улыбаюсь по-настоящему. Не той дежурной улыбкой журналистки, а так, чтобы щеки болели. Лешка — единственный, кто видит меня настоящую. Наверное, потому что он единственный, кто знает, откуда я пришла. Мы не говорим об отце. Мы не говорим о той квартире. Мы говорим о футболе, о его тренировках, о моей работе, о ерунде. И этого достаточно.
— Слушай, — говорит он под конец. — А это правда, что тебя в Формулу-1 зовут?
Я замираю.
— Откуда ты знаешь?
— Ребята в интернате обсуждают. У них там кто-то следит за гонками. Сказали, что наш канал набирает команду для освещения следующего сезона. И ты в списке.
— Еще не точно, — осторожно отвечаю я.
— Но предложили?
Я молчу. Да, предложили. Вчера позвонил продюсер и сказал, что мой стиль работы идеально подходит для их нового проекта. Что им нужен кто-то, кто умеет разговорить спортсменов, кто не лезет в кадр, но запоминается. Что футбол — это здорово, но Формула-1 — это другой уровень. Другие деньги. Другие возможности.
Я сказала, что подумаю.
Я не сказала, что при одной мысли о скорости у меня холодеют руки. Что звук мотора для меня — это не адреналин, а паника. Что каждый раз, когда я вижу новости об авариях, я представляю, как беру интервью у человека, который через час может разбиться. И не потому что он плохой гонщик, а потому что так бывает. Потому что риск — это часть их жизни.
Моя жизнь и так слишком сильно пахнет риском. Мне не нужно добавлять.
— Ты поедешь? — спрашивает Лешка.
— Не знаю, маленький. Боюсь.
— Ты? Боишься? — он смеется. — Эль, ты ничего не боишься. Ты железная.
Я смотрю на свое отражение в погасшем экране телефона после звонка. Серые глаза, светлые волосы, красивое лицо. Железная девочка. Даже брат так думает.
Я закатываю рукав и смотрю на шрам. Он почти не виден — годы сделали его бледным, почти незаметным. Но я знаю, что он там. Я знаю, что под всей этой бронью — девочка на полу в коридоре, которая считает удары.
И она боится. Боится скорости, боится громких звуков, боится приближаться к людям, потому что люди — это боль. Боится, что однажды маска упадет, и все увидят, что внутри не сталь, а студень, которым били об стену слишком много раз.
Но утром я прихожу в офис и говорю продюсеру:
— Я согласна.
Он улыбается, жмет руку, говорит, что не сомневался. Дима, который стоит рядом, смотрит на меня с уважением.
— Ну ты даешь, — говорит он, когда начальник уходит. — Формула-1. Это тебе не футболиков пасти. Там же скорости бешеные, риски, нервы. Не боишься?
Я улыбаюсь своей идеальной улыбкой.
— Чего мне бояться?
Дима качает головой.
— Стальная ты наша.
Если бы он знал.
Если бы кто-нибудь знал, что в ночь перед подписанием контракта я не спала. Что я сидела на полу в коридоре своей маленькой квартиры — привычка с детства, от которой не могу избавиться — и сжимала левое запястье правой рукой. Терла шрам. Считала до тысячи.
Но утром я встала, надела броню, наклеила улыбку и пошла подписывать бумаги.
Потому что железные девочки не имеют права бояться.
Потому что если я остановлюсь и признаюсь себе, как мне страшно, я развалюсь на части. А разваливаться нельзя. У меня Лешка. У меня работа. У меня новая жизнь, которую я построила из пепла старой.
Я не имею права быть слабой.
Я просто надеюсь, что в этом новом мире, среди этих бешеных скоростей и пахнущих бензином пилотов, никто не подойдет слишком близко. Никто не захочет заглянуть под маску. Никто не спросит, почему я вздрагиваю, когда хлопает дверь.
Особенно какой-нибудь самоуверенный гонщик с обложек журналов, который привык получать все, что хочет.
Особенно он.
Но это я додумываю уже в такси по дороге домой. Глупости. Такие, как он, не смотрят на таких, как я. А если и смотрят — то на обложку, под которой ничего нет.
Подо мной есть. Целый склад боли, страха и невысказанных слов.
Но об этом никто не узнает.
Никогда.