2 часть
Электричка пахнет потом, дешевым кофе и чужим горем. Я еду в Москву. Два часа туда, два обратно, раз в неделю. У меня есть цель — журналистские курсы при университете, в который я якобы собираюсь поступать. На самом деле я просто хочу уехать из дома. Хочу, чтобы у меня был повод не возвращаться до девяти вечера. Хочу сидеть в душной аудитории и слушать кого-то, кто не орет.
Мне семнадцать. Я уже умею делать вид, что я в порядке, так хорошо, что иногда сама себе верю.
Курсы — это отдельный мир. Там есть профессор, пожилой мужчина с усталыми глазами и смешным галстуком-бабочкой. Он говорит, что у меня талант. Что мои тексты живые. Что я чувствую ритм. Я киваю и улыбаюсь, а внутри у меня пустота гудит, как трансформаторная будка за моим домом.
— Элли, у тебя особый взгляд, — говорит он, проверяя мое эссе про уличных музыкантов. — Ты видишь детали, которые другие пропускают.
Я смотрю на свои заметки. Там правда есть детали: сломанный ноготь гитариста, грязный воротник скрипачки, глаза контрабасиста, который смотрит сквозь толпу так, будто его здесь нет. Я не знаю, откуда это берется. Может, потому что я с детства привыкла считывать опасность по миллиметру. По тому, как сжимается папина челюсть. По тому, как мама слишком громко гремит посудой, когда нервничает. По тому, как Лешка затихает за стеной.
Я — профессиональный наблюдатель. Наблюдать безопаснее, чем участвовать.
В группе я — вечно улыбающаяся девочка из пригорода. Та, которая смеется громче всех, когда преподаватель шутит. Та, которая первой вызывается читать вслух. Та, с которой хотят делать групповые проекты, потому что она тянет и никогда не ноет.
Никто не знает, что под длинным рукавом моей водолазки — шрам. Один. Тонкий, белый, уже заживший. Если повернуть руку определенным образом, на свету он виден очень хорошо. Я всегда ношу длинные рукава. Даже летом. Даже когда жарко.
— Что это? — спросила как-то девчонка из параллельной группы, когда я потянулась за тетрадью и рукав задрался.
— Кошка, — ответила я, улыбнувшись. — Дурацкая, полосатая. Царапнула, когда я несла ей миску.
У нас никогда не было кошки. У нас вообще никого не было, кроме нас, папиного ремня и маминого молчания. Но она поверила. Люди верят, когда ты улыбаешься. Улыбка — лучший способ сказать неправду.
Иногда я ловлю себя на том, что разглядываю этот шрам в туалете курсов, когда никто не видит. Он напоминает мне о том дне. О том, что я все-таки не выдержала. О том, что внутри меня живет что-то темное, что в какой-то момент решило, что боль снаружи лучше, чем боль внутри. Но это была глупая мысль. Боль снаружи просто добавляется к той, что внутри, и ничего не решает.
Я тогда быстро поняла свою ошибку. Замотала руку бинтом, сказала в школе, что упала с велосипеда. Никто не приглядывался. Никто никогда не приглядывается к девочкам, которые постоянно улыбаются.
— Ты такая позитивная, — говорят одногруппницы. — Как ты все успеваешь? И курсы, и школа, и еще наверняка личная жизнь?
Я смеюсь. Личная жизнь. Смешное слово. Моя личная жизнь — это электричка, в которой я сплю, привалившись к стеклу, потому что дома не высыпаюсь. Моя личная жизнь — это карате, куда я хожу четыре раза в неделю, потому что хочу быть сильной. Моя личная жизнь — это Лешка, которому я тайком скидываю деньги на обеды, потому что знаю, что отец «забывает» давать ему на еду.
— Ну, есть кое-кто, — вру я для поддержания образа. — Но он футболист, так что все сложно.
Это звучит правдоподобно. Потому что футбол — это единственное, что я действительно люблю по-настоящему. Не знаю, откуда это взялось. Может, потому что в футболе есть правила. Есть свисток. Есть кто-то, кто останавливает игру, когда случается нарушение. В футболе за удар по ногам дают карточку. В жизни — нет.
Я смотрю матчи тайком, когда папа не видит. Я разбираюсь в тактике, в схемах, в игроках. Для девочки это странно, я знаю. Девчонки в школе обсуждают мальчиков и сериалы, а я могу рассказать, почему «Ливерпуль» проиграл в том сезоне и при чем тут травма защитника. Это делает меня чудной. Чудной — безопасно. Чудных не трогают, потому что не понимают. Чудных оставляют в покое.
Профессор однажды спросил, почему я хочу быть журналистом.
— Хочу рассказывать истории, — ответила я. — Которые никто не слышит.
Он посмотрел на меня долгим взглядом и сказал:
— Ты будешь хорошим журналистом, Элли. Потому что ты умеешь слушать тишину.
Я тогда чуть не разревелась прямо в аудитории. Потому что никто никогда не говорил мне ничего подобного. Потому что он единственный, кто увидел во мне не улыбающуюся девочку из шапито, а ту, что сидит на полу в коридоре и считает удары.
Но я сдержалась. Улыбнулась. Сказала: «Спасибо, это очень приятно».
Вечером в электричке я смотрела на свое отражение в темном стекле. На меня смотрела девушка с серыми глазами и идеальной улыбкой. Девушка, которая ездит за два часа, чтобы научиться рассказывать чужие истории, потому что свою рассказывать нельзя. Потому что свою никто не захочет слушать. Потому что в историях про хорошие семьи с хорошими строгими отцами никто не хочет слышать правду.
Я опустила взгляд на запястье. Шрам, если присмотреться, все еще розоватый по краям. Я провела по нему пальцем и подумала: когда-нибудь я уеду. Когда-нибудь я заберу Лешку. Когда-нибудь я перестану улыбаться, если не хочется.
Когда-нибудь.
А пока — два часа до Москвы, четыре пары, два часа обратно, и домашнее задание к завтра. И домашнее задание — это хорошо. Это значит, что дома я буду сидеть в своей комнате и строчить тексты, а не прислушиваться к шагам в коридоре.
Я достаю наушники, включаю музыку. Случайный плейлист, случайная песня. Там поют про запахи. Про то, как пахнет страх, как пахнет боль, как пахнет надежда. Я закрываю глаза и думаю: а чем пахну я?
Наверное, электричкой. И немножко враньем.
Но это ничего. Это пройдет. Я стану взрослой, уеду, начну новую жизнь. Там, в новой жизни, я буду пахнуть чем-то другим. Может, морем. Может, кофе. Может, просто собой — той, настоящей, которую я сама еще не знаю.
Электричка дергается, тормозит. За окном проплывают огни города. Я поправляю рукав, прячу шрам, улыбаюсь своему отражению и выхожу в Москву, где меня никто не знает. Где я могу быть кем угодно. Где я могу хотя бы на пару часов перестать быть собой.
Девочка из шапито выходит на арену. Представление продолжается.