1 часть
Я сижу на полу в коридоре. Спина прижата к стене, обои в мелкий цветочек — мама клеила два года назад, говорила, что это уютно. Мне не уютно. Мне холодно, хотя батареи горячие. Я считаю удары.
Раз. Два. Три.
За стеной — комната брата. Ему семь. Он младше на пять лет, и иногда мне кажется, что это я должна быть младше, потому что я до сих пор не понимаю, как сделать так, чтобы это прекратилось. Четыре. Пять. Глухой звук, похожий на то, как сбивают ковер. Только ковер — это Лешка. Он не плачет. То есть плачет, но тихо, по-щенячьи, в подушку. Чтобы я не слышала. Чтобы мама не слышала. Чтобы папа не разозлился еще сильнее.
Я тру рукой макушку. Тру сильно, до боли, потому что именно сюда пришелся удар в прошлый раз, когда я попыталась встать между ними. Я тогда зачем-то крикнула: «Не трогай его!» Глупо. Отец даже не разозлился, он просто посмотрел на меня скучающе и сказал: «Ты следующая». И ударил. Не кулаком, нет — ладонью, наотмашь, но я отлетела к стене и приложилась затылком. С тех пор иногда кажется, что там, под кожей, до сих пор пульсирует что-то горячее.
Лешкины всхлипы становятся тише. Значит, скоро выйдет отец. Я должна успеть сделать вид, что ничего не слышала, что я вообще здесь случайно, что я просто сижу и думаю о школе. Я хорошо умею делать вид. Этому я научилась раньше, чем читать.
Первый раз я запомнила себя в два года. То есть не запомнила, а тело запомнило. Ночью я проснулась и хотела пить. Не помню, хотела ли на самом деле — может, просто испугалась темноты, может, приснилось что-то. Я позвала: «Папа, пить». Он пришел. Я обрадовалась, протянула руки. А он ударил. Сильно, по лицу, так что я отлетела в кроватку и ударилась головой о прутья. «Не смей просить ночью, — сказал он. — Терпи. В два года уже можно терпеть». Я терпела. Я научилась не просить воды по ночам. Я научилась не просить вообще ничего.
Мама потом говорила: «Он же хочет, чтобы вы выросли нормальными людьми. Не разбалованными. Ты поймешь, когда станешь старше».
Мне двенадцать. Я не понимаю. Я только знаю, что в десять пошла на карате. Сама записалась, сама нашла секцию, сама сказала маме: «Мне нужно». Она пожала плечами: «Хочешь быть пацанкой — будь». Она не спрашивала, зачем. Она вообще редко спрашивает.
На карате я учусь бить. Мне говорят: «Представь, что перед тобой обидчик». Я представляю. И бью. И мне становится легче ровно на секунду, а потом я вспоминаю, что никогда не смогу ударить отца. Потому что он сильнее. Потому что он отец. Потому что мама будет плакать и говорить, что я ее не жалею. Потому что Лешка останется с ними один.
Я слышу шаги. Отец выходит из комнаты, идет на кухню. Сейчас он будет пить чай, как ни в чем не бывало. Завтра он потреплет Лешку по голове и даст денег на мороженое. И Лешка будет улыбаться, потому что он маленький и еще верит, что это любовь.
Я жду, когда он уйдет на кухню, и тихо, на четвереньках, подползаю к двери брата. Открываю. Он сидит на кровати, обхватив колени руками. В темноте я вижу только блестящие глаза. Подхожу, сажусь рядом, кладу руку ему на спину. Он вздрагивает, потом прижимается.
— Больно? — шепчу.
Он мотает головой. Врет.
Я молчу. Я не знаю слов, которые могут сделать так, чтобы это перестало происходить. Я знаю только, что завтра утром я встану, пойду в школу, улыбнусь одноклассникам, скажу какую-нибудь глупость, чтобы надо мной смеялись. Я знаю, что в раздевалке после физры девчонки будут говорить о мальчиках, а я буду делать вид, что мне все равно. Потому что если я начну думать о мальчиках, мне придется думать о том, что когда-нибудь кто-то захочет до меня дотронуться. А я не знаю, бывают ли прикосновения, от которых не хочется забиться в угол и тереть макушку.
— Эль, — шепчет Лешка. — А почему он нас бьет?
Я глажу его по голове. Осторожно, чтобы не задеть синяки.
— Потому что он так любит, — говорю я голосом мамы. Противно, но я не знаю, что еще сказать.
— Тогда я не хочу такой любви, — говорит Лешка.
Я зажимаю ему рот рукой.
— Тихо. Не говори так. Никогда не говори. Если он услышит...
Я не договариваю. Мы оба знаем, что будет.
Я сижу с ним, пока он не засыпает. Потом возвращаюсь в коридор, сажусь на пол и снова тру макушку. У меня завтра контрольная по математике. У меня завтра тренировка. У меня завтра будет новый день, в котором я снова буду делать вид, что я обычная девочка, которая не считает удары за стеной и не знает, чем пахнет страх.
Но на самом деле я знаю.
Я пахну им. Я пахну им так сильно, что, кажется, даже стиральная машина не выводит этот запах. Я пахну оголенным проводом, паникой без повода и детской травмой, которую никто не лечит, потому что ее вроде бы нет. Потому что у нас же нормальная семья. Папа строгий, но справедливый. Мама заботливая.
Иногда я думаю: а что, если однажды я просто не вернусь домой? Буду сидеть на лавке в парке, смотреть на звезды и не заходить в этот подъезд. Но ночевать на лавке — плохая затея. Во-первых, холодно. Во-вторых, менты заберут. В-третьих, мама будет плакать. А я не могу, чтобы она плакала. Потому что тогда папа разозлится на нее, а она же не виновата, что она такая... удобная.
Я тру макушку, пока не начинает жечь.
Потом встаю и иду на кухню делать вид, что я просто хочу чаю. Отец сидит за столом, читает газету.
— Ты чего не спишь? — спрашивает, не поднимая глаз.
— Пить захотелось, — говорю я.
Он кивает. Не бьет. Сегодня не бьет.
Я наливаю воду в кружку, делаю глоток и думаю о том, что в два года меня ударили за то же самое. А теперь я пью, и ничего. Значит, я просто должна была дорасти до возраста, когда просить воду ночью — можно. Интересно, до какого возраста нужно дорасти, чтобы просить защиты? Или чтобы просто иметь право не бояться?
Я ухожу в свою комнату, закрываю дверь и ложусь на кровать. Лешка за стеной уже сопит. Завтра он пойдет в школу и, скорее всего, будет рисовать солнышко. Он всегда рисует солнышко. Глупый, наивный, маленький.
Я смотрю в потолок и считаю до ста. Потом до двухсот. Потом до тысячи. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь — это считать до тысячи, чтобы не думать.
В двенадцать лет я уже знаю: самое страшное — не боль. Самое страшное — когда некому сказать. И когда ты привыкаешь молчать так сильно, что слова просто перестают существовать. Остаются только удары, синяки и рука на макушке, которая трет, трет, трет, будто пытается стереть память.
Но она не стирается.
Она остается. И пахнет.
И однажды, через много лет, кто-то спросит меня, почему я такая колючая, почему я вздрагиваю от громких звуков и почему не люблю, когда трогают за голову. И я улыбнусь своей клоунской улыбкой и скажу: «Просто характер такой».
А внутри будет сидеть та самая девочка на полу в коридоре, которая до сих пор считает удары и боится попросить воды