Глава 6.
Декабрь в Лондоне был серым и промозглым. Дождь барабанил в окна небольшого дома на окраине магического квартала, где семья Мун жила последние десять лет. Ливия сидела в своей комнате на подоконнике, поджав колени к груди, и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки.
Прошло три недели с тех пор, как она покинула Хогвартс.
Три недели, наполненных тишиной. Отец встретил её на вокзале Кингс-Кросс — бледный, осунувшийся, с залёгшими под глазами тенями. Он ничего не сказал об исключении. Только обнял её — крепко, чуть ли не до хруста костей, — и прошептал: «Ты дома. Это главное».
Мать хлопотала вокруг, поила чаем с ромашкой, задавала вопросы, на которые Ливия не могла ответить. Как объяснить, что её предал человек, которому она почти начала доверять? Как рассказать, что каждую ночь она просыпается от одного и того же сна: серебряные глаза смотрят на неё сквозь толпу, и голос, холодный как лёд, чеканит: «Ты для меня никогда ничего не значила»?
Она не рассказывала. Она вообще старалась не говорить о Хогвартсе.
Но молчание не помогало. Мысли всё равно возвращались к нему — к его лицу в тот вечер, к его побелевшим костяшкам, к тому, как он не обернулся.
«Почему?»
Этот вопрос крутился в голове бесконечно, как заезженная пластинка. Она вспоминала каждую их встречу: как он перехватил её руку на Зельях, как заступился за неё перед Пэнси, как прислал зелье после наказания, как дрался за неё с Пьюси и держал её ладонь на своей щеке. Всё это не могло быть ложью. Не могло быть игрой.
И всё же он сказал те слова. При всех. Глядя ей в глаза.
Однажды вечером, когда дождь сменился мокрым снегом, а в камине потрескивали дрова, Ливия сидела за столом и вертела в пальцах перо. Говорить с матерью она не хотела. Отцу и так хватало забот. И тогда она открыла старый дневник в потёртой кожаной обложке, который не доставала с первого курса, и начала писать. Не кому-то — себе.
---
21 декабря
Скоро Рождество, а у меня внутри пусто. Все вокруг суетятся, покупают подарки, развешивают гирлянды, а я смотрю на всё это как через грязное стекло.
Я до сих пор не понимаю, что произошло в Большом зале. Нет, умом я понимаю: он встал и обвинил меня при всех. Сдал Амбридж. Сказал, что я ничего для него не значила.
Но я не могу это принять. Потому что до этого он посылал мне зелье. До этого он дрался за меня с Пьюси. До этого он держал мою ладонь на своей щеке, и его глаза были тёплыми. Разве так смотрят на того, кто ничего не значит?
Мама говорит, что я должна забыть его. Что он Малфой, а Малфои всегда преследуют только свою выгоду. Может, она права. Может, всё, что было, — просто игра. Просто способ скоротать время.
Но тогда почему он не обернулся?
Если бы ему было всё равно, он бы ушёл с улыбкой. Если бы он гордился собой, он бы посмотрел на меня с торжеством. А он просто ушёл, глядя в пол. Как человек, который сделал что-то ужасное и сам от этого в ужасе.
Я запуталась. Я не знаю, чему верить. Его словам? Или его глазам?
---
Она закрыла дневник и спрятала его под подушку. Писать стало немного легче — будто часть боли вылилась на бумагу и осталась там, в строчках.
Но вопросы никуда не делись. Они по-прежнему крутились в голове, тихие и настойчивые.
---
Через пару дней Ливия получила первую весточку из Хогвартса. Не сову — их переписку с отцом отслеживало Министерство, — а зачарованный пергамент, который они с Полумной использовали для переписки ещё со второго курса. Ливия почти забыла о нём, но однажды вечером он вдруг потеплел в её сумке. Ох, Полумна, точно... Со всей этой историей она совсем забыла ей написать.
Она развернула его дрожащими руками. На поверхности проступали строчки — неровные, с завитушками, написанные знакомым почерком.
«Ливия, у нас выпал снег. Хогвартс в снегу прекрасен — весь белый, с серебряными крышами, и фестралы оставляют на снегу странные следы, похожие на руны. Я пыталась их расшифровать, но они каждый раз разные. Может быть, фестралы пишут нам послания, а мы просто не умеем их читать.
Как ты? Папа говорит, что в Лондоне были дожди. Это хорошо для мозгошмыгов — они любят сырость. Но тебе, наверное, грустно. Я помню, как ты уезжала. У тебя вокруг головы были очень тёмные спиральки. Почти чёрные. Я таких ещё не видела.
Здесь много говорят о том, что случилось. Пэнси Паркинсон ходит с таким видом, будто выиграла кубок. Но я заметила, что Малфой больше не сидит с ней за столом. Он вообще мало с кем сидит. На Зельях он молчит. На Прорицаниях смотрит в окно. Один раз я видела, как он стоял у Астрономической башни и просто смотрел на небо. Без телескопа. Просто стоял.
Я не знаю, что это значит. Но его спиральки стали серыми. Не чёрными, как у Пэнси, и не серебряными, как раньше. Серыми. Это цвет пепла.
Напиши мне, если захочешь. Я буду ждать.
Полумна».
Ливия перечитала письмо трижды. На четвёртый раз она заметила приписку в самом низу, сделанную совсем крошечными буквами:
«Он приходит на башню каждую ночь. Стоит и смотрит на небо. Очень долго. Я проверяла».
Ливия прижала пергамент к груди и закрыла глаза. Перед ней стояла картина: заснеженная Астрономическая башня, ночной ветер и одинокая фигура, глядящая в темноту.
Она не знала, что это значит. Но впервые за всё это время ей стало чуть-чуть легче.
---
Она написала ответ в ту же ночь.
«Луна, спасибо тебе за письмо. Ты даже не представляешь, как оно было нужно.
В Лондоне были дожди, ты права. Иногда мне кажется, что солнце вообще забыло, как сюда заглядывать. Я много сижу дома, читаю и пытаюсь не отставать от программы, помогаю матери. Отец работает допоздна — ты же знаешь Министерство, там всегда что-то происходит.
Ты спросила, как я. Не знаю. Иногда мне кажется, что я в порядке, а потом накатывает — и я снова не могу дышать. Я всё время прокручиваю в голове тот вечер. Его лицо. Его голос. И не могу понять, как человек, который смотрел на меня так... мог сказать те слова, которые вцепились мне в душу.
Ты пишешь, что его спиральки стали серыми. Что он стоит на башне и просто смотрит в небо. Я не знаю, что это значит. Может быть, ничего. А может быть, всё.
Скажи честно, Луна: как ты думаешь, он притворялся? Всё это время — всё, что было между нами, — это была игра?
Напиши мне. Мне важен твой взгляд. Ты видишь то, чего не видят другие.
Ливия».
Ответ пришёл через день.
«Ливия, я не думаю, что это была игра. Игроки не становятся серыми.
Я помню, как он смотрел на тебя на в Большом зале. Его спиральки тогда были серебряными — очень яркими, почти белыми. Так бывает, когда человек чувствует что-то сильное. Хорошее или плохое — я не знаю. Но точно не безразличие.
А потом, когда ты уехала, они стали пеплом.
Я не знаю, что случилось в Большом зале в тот ужин. Но мне кажется, что он сказал не то, что хотел. Или то, что должен был сказать. Это разные вещи. Мой папа говорит, что люди часто говорят не то, что чувствуют, а то, чего от них ждут. Особенно когда боятся.
Может быть, он боялся? Страх делает с людьми странные вещи. Даже с Малфоями.
Держись, Ливия. Я верю, что всё ещё может быть хорошо. Даже когда кажется, что нет.
Полумна.
Сегодня он снова был на башне. Стоял очень долго. Мне кажется, он ждал, что кто-то придёт. Может, он встречается там с кем-то?».
---
Ливия отложила пергамент и уставилась в тёмное окно. За стеклом падал снег — крупные хлопья кружились в свете уличного фонаря и ложились на подоконник.
Она думала о его словах. «Ты для меня никогда ничего не значила. Просто удобная мишень». Холодные, жестокие, продуманные.
И о его глазах в тот момент — ледяных, пустых, смотрящих куда-то за её плечо.
Она вспомнила, как отец учил её Окклюменции. «Если ты хочешь скрыть правду, смотри не в глаза, а мимо. Глаза выдают всё — страх, боль, ложь. Но если ты смотришь в пустоту, никто не увидит, что у тебя внутри».
Драко смотрел мимо неё. Не на неё — сквозь.
И его глаза были льдом.
Она закрыла лицо руками и глубоко вздохнула. В голове впервые за три недели забрезжила мысль, которую она боялась допустить: а что, если он не предавал её? Что, если он спасал? Но от чего?
Но от этой мысли становилось только больнее. Потому что если так — значит, где-то там, в заснеженном Хогвартсе, на вершине Астрономической башни, стоял мальчик с серебряными глазами и смотрел в ночное небо.
И ждал.
Того, кто не придёт. Или может он уже пришел? Жаль, что на этот вопрос ответ можно узнать только от одного человека...