Роковая судьба: вопреки всему

Арина сразу же набрала Диму прося приехать говоря что это срочно и тот приехал быстро — будто и не было пробок, будто город сам расступался перед его машиной. Выскочил, не глуша мотор, и сразу увидел: Арина стоит у крыльца участка, кутается в куртку, но плечи всё равно подрагивают не от холода, а от того, что слова никак не складываются в ровный рассказ

–Что случилось? — спросил он, даже не спрашивая. По её лицу и так всё было понятно: дело серьёзное, дело личное, дело, где нельзя терять ни секунды

И Арина выложила всё: про ярость Джокера, про то, что Богдан столько времени бил Катю, про развод, который теперь выглядел не как обычный семейный раскол, а как попытка вырваться из ловушки. Слова сыпались торопливо, будто если она остановится, то сама не выдержит этой правды

–Вот гнида — выдохнул Дима, и в этом слове не было брани ради брани — в нём была злость на несправедливость, на то, как кто–то может ломать того, кто рядом, тихо и методично, пока никто не видит. –Теперь понятно, из–за чего развод. Почему Катя ничего не говорила?

Арина опустила глаза, будто стыдилась не за Катю, а за себя — за то, что не заметила, не настояла, не заставила рассказать

–А я ведь один раз подумала об этом — тихо призналась она, голос чуть дрогнул. –Но прогнала эту мысль. Решила, что это просто догадки, что я накручиваю
–Уже поздно кого–либо винить — твёрдо сказал Дима, пресекая эту вину на корню. Он не любил, когда люди грызли себя за то, что не могли знать наверняка. –Сейчас не время для «а если бы». Сейчас время для действий. Нужно найти этих двоих. И Шрам, скорее всего, с ними. Где вообще они могут быть?
–Без понятия — Арина пожала плечами, и этот жест вышел совсем беспомощным, непривычным для неё. Обычно она знала, что делать, куда идти, кого звать. Сейчас она просто не знала. –Ребята всё прошерстили: заброшки, гаражи, старые адреса — везде пусто. Словно растворились. Поэтому нужна помощь Геры
–Угу — кивнул Дима, уже открывая дверь машины. –Ладно, поехали

Они стояли возле участка всего пару минут, но эти минуты тянулись, как часы. Потом скользнули в салон, щёлкнули ремнями, и машина рванула с места, выбрасывая из–под колёс снежную крошку

Сама Катя сидела в своём кабинете, сгорбившись на стуле, будто пыталась стать меньше, незаметнее. Рядом был Егор — он не лез с расспросами, не пытался заполнить тишину пустыми словами, просто остался, потому что знал: сейчас ей важнее всего не быть одной. В отделе все всё уже знали. И от этого тишина казалась особенно звенящей — не той спокойной тишиной рабочего дня, а тяжёлой, неловкой, будто каждый боялся сделать неверное движение, сказать неверное слово. Кто–то нарочно громко щёлкал клавиатурой, кто–то шуршал бумагами, кто–то уходил в коридор, лишь бы не встречаться с Катей взглядом. Они пребывали в шоке, и этот шок был почти осязаемым — он висел в воздухе, царапал кожу, заставлял опускать глаза. А Кате хотелось просто исчезнуть. Сгореть со стыда, раствориться, чтобы никто больше не смотрел на неё с этим странным, болезненным сочувствием, в котором она читала не поддержку, а приговор: «Ты столько времени терпела. Почему не ушла? Почему не сказала?» Она не могла ответить ни на один из этих вопросов — даже самой себе. «Боялась» звучало слишком просто, «стыдно» — слишком мелко, а «думала, что смогу всё исправить» — и вовсе как оправдание, которого она не заслуживала. Егор подвинул к ней стакан с остывшим чаем. Катя посмотрела на него, будто не понимая, зачем он это делает, потом медленно покачала головой

–Не хочу — прошептала она, и голос прозвучал чужим, ломким, будто принадлежал кому–то другому. –Ничего не хочу. Из–за меня Джокер увёз его. Кто знает, что он с ним сделает... и это будет на мне
–Нет — твёрдо оборвал её Егор, и в этом «нет» не было утешения ради утешения, а была холодная, трезвая правда. –Это будет на нём. На Джокере, если он не сможет остановиться. На Богдане, который всё это начал

За окном медленно опускался снег — крупные хлопья кружились в свете фонарей, будто пытались замести следы, спрятать город от самого себя. Где–то там, за этой белой пеленой, мчались машины, кто–то стучал по клавишам, кто–то сжимал руль до побелевших костяшек, кто–то пытался успеть. Телефон на столе снова дёрнулся — вибрация прошла по столешнице, как слабый электрический разряд. Катя вздрогнула, схватила его, пальцы дрожали, экран засветился... но это был не Богдан. Просто уведомление о погоде. Она медленно опустила телефон, будто он вдруг стал слишком тяжёлым

–Я не могу просто сидеть — вдруг сказала она, выпрямляясь, и в этом движении было не столько решимости, сколько отчаянной попытки вырваться из этой неподвижности, из этого ожидания, которое высасывало силы. –Я должна что–то делать. Хоть что–то

Катя вскочила так резко, что стул с грохотом отъехал назад и ударился о шкаф. Не глядя на Егора, не слыша его оклика, она метнулась к двери, рванула её на себя и вылетела в коридор — будто там, за пределами тесного кабинета, наконец–то можно было дышать

–Катя! Куда ты?! — крикнул ей вслед Егор, уже поднимаясь, готовый броситься следом, но она не обернулась

Катя сорвалась в кабинет Завьялова, как в тот раз Марина с утра ворвалась, будто сама буря несла её вперёд. Но в этот раз всё было иначе: не рывок, не порыв — она остановилась у двери, глубоко втянула воздух, будто собиралась с силами, потом коротко постучала и, не дожидаясь ответа, вошла

–Роман Евгеньевич, можно? — голос чуть дрогнул, но она удержала его, не дала рассыпаться

Завьялов сидел за столом, поднял глаза — и сразу понял: это не рабочий вопрос, не сводка, не отчёт. Перед ним стояла не капитан полиции, а девочка, которая вдруг перестала прятать, что ей больно

–А, Катя — он тут же встал, отодвинул стул, будто сам себе запретил сидеть, когда она стоит и держится из последних сил. –Я как раз хотел тебя вызвать. Присядь–ка

Она села, пальцы вцепились в край сиденья, будто только эта твёрдая кромка не давала ей снова вскочить и убежать куда–нибудь, где никто не спросит, где никто не будет смотреть с этой тихой, бережной жалостью

–Что–нибудь известно? — спросила она, глядя прямо на него, не отводя глаз, потому что если начнёт смотреть по сторонам, то точно расплачется

Он сел напротив, не за стол, а рядом, так, чтобы между ними не было этой привычной преграды из бумаг и папок, чтобы она видела его лицо, слышала каждое слово без помех

–Гордеева с Рыжовым поехали за Герой — коротко сказал он, но тут же махнул рукой, будто эта деталь сейчас была совсем не важна. –Но сейчас не об этом

И правда, его сейчас меньше всего волновало, кто и куда поехал. Важнее было то, что перед ним сидела Катя — не просто подчинённая, не просто толковый капитан, а человек, которого он знал с пятнадцати лет, почти как дочь. Он ведь все же друг её отца, они вместе учились, потом служили. –Скажи лучше мне почему ты ничего не рассказала? — тихо, без нажима спросил он. Не чтобы укорить, не чтобы поставить на место, а чтобы наконец понять, как она столько времени несла эту тяжесть одна
–По вашему сейчас это сейчас так важно? — отозвалась Катя, и в этом вопросе было столько усталости
–Важно — твёрдо кивнул он. –Потому что это не просто дело пойми, это твоя жизнь
–А как вы себе это представляете? — она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы, которые она изо всех сил старалась не пролить. –Я капитан полиции и терплю побои от собственного мужа. Так это же стыдно
–Стыдно? — Завьялов даже не поверил, что слышит это слово. Оно резануло, будто лезвие по живому. –Ты должна была прийти ко мне ещё в тот момент, когда он первый раз посмел поднять на тебя руку
–Да, я хотела, знаете — голос сорвался, и она уже не смогла удержать слёзы. Они покатились по щекам, горячие, тяжёлые, те самые, что копились годами. Катя тут же вытерла их, резко, почти сердито, будто стыдилась даже этой слабости. –Ещё в тот день, когда он избил меня. Роман Евгеньевич, тогда мы даже женаты не были. Я хотела рассказать... правда хотела. Но не смогла. А потом это повторялось из раза в раз. Сначала думала: ради отца. Потом ради дочки. А потом поняла, что это никогда не закончится. И вот чем всё обернулось. Саша со Шрамом могут его убить, а я даже ничего не могу сделать

Завьялов слушал, не перебивая, не пытаясь вставить бодрое «всё будет хорошо». Он просто сидел и понимал, сколько лет она жила с этим, пряча рукава, отводя взгляд, делая вид, что всё нормально. И как тяжело сейчас было произнести это вслух

–Нет ни в чем твои вины — тихо, но твёрдо сказал Роман Евгеньевич. Ему было больно за неё, но ещё больнее было от того, что она до сих пор считала, будто сама виновата в том, что её били. –Никто же не застрахован от ошибок в нашей жизни, и бывает так что прилетает даже от родных людей кем бы они не были, но важно в такие моменты знать что есть родные
–Я не знаю, что делать — прошептала Катя и закрыла глаза ладонью, будто хотела спрятаться хоть на секунду от всего этого кошмара
–Держаться — Завьялов протянул руку и положил её поверх Катиной, крепко, но не сдавливая, просто чтобы она почувствовала: он здесь, он не уйдёт
–Просто держаться. Мы найдём их. Мы не дадим этому зайти дальше

В эту же секунду Арина с Димой влетели в квартиру Геры так, будто за ними гналась сама ночь — резко, без церемоний, с этой отчаянной спешкой, когда каждая секунда кажется камнем на весах чьей–то судьбы. В комнате пахло кофе и перегретой техникой, на столе мигали экраны, а посреди всего этого хаоса сидел Гера, приподняв бровь, будто пытался сообразить, что за ураган вдруг ворвался в его тихую квартиру. Рядом замерла Снежана — в руке чашка, глаза круглые, не понимает, почему все такие взвинченные, будто мир вот–вот рухнет

–Да чего случилось, вы мне можете объяснить? — Гера привык к таким друзьям, резким без предупреждения но в этот раз словно было что–то совершенно другое
–Герачка, что случилось? — Снежана смотрела то на него, то на гостей, будто надеялась, что кто–нибудь скажет что–то простое и понятное, вроде «да просто ключи потеряли»
–Так, Гера. Всё потом, потом — Дима говорил быстро, рублеными фразами, будто каждое лишнее слово отнимало у них минуту. –Просто скажи, где сейчас Джокер. И всё
–Нет, я это могу — кивнул Гера, уже разворачивая ноутбук, пальцы привычно легли на клавиатуру. Он не любил действовать вслепую, но знал этих двоих достаточно, чтобы понимать: если они так несутся, значит, дело не про забытые вещи. –Но может, расскажете, что именно случилось?
–Дима потом тебе всё расскажет — Арина уже тянулась к телефону, пальцы дрожали, но она старалась держать голос ровно, чтобы не выдать, как сильно её трясёт. –Времени нет. Нужно торопиться

Снежана тихо поставила чашку на стол, будто этот тихий звук мог хоть немного вернуть комнате ощущение нормальности. Но нормальность уже ушла

–Ну ладно — снова кивнул Гера, не споря. Он умел считывать панику по глазам, а у Арины она была написана крупными буквами. –Сейчас всё будет

Дима обязательно расскажет, к чему такая спешка. Обязательно. Но не сейчас. Сейчас нужно было найти Джокера. Спасти Богдана — хотя в глубине души Дима сомневался, достоин ли тот спасения. Ответа на этот вопрос не было, да и не время было его искать. Гера щёлкал по клавишам, экраны вспыхивали строками кода, схемами, точками на карте. Он работал быстро — не на скорость, а потому что знал, где искать, знал, какие дыры в защите можно использовать, какие сигналы поймать. Через минуту он замер, прищурился, приблизил фрагмент карты

–Так — выдохнул он, будто сам не верил, что нашёл так быстро. –Он сейчас на окраине города. Похоже, лес. Старая просека, рядом заброшенная лесопилка. Там глушь, ни камер, ни людей

У Димы внутри всё сжалось. Лесопилка. Глухое место, где эхо звучит как угроза. Он представил: тёмные цеха, снег, оседающий на ржавые балки, и две фигуры посреди этой тишины — одна с опущенными плечами, другая с поднятыми кулаками. И между ними — пропасть, которую уже не перепрыгнуть

–От этого не лучше — хрипло пробормотал Дима, и в этих словах не было упрёка, только горькое понимание: если Джокер туда завёз Богдана, то вряд ли для разговора. –Скорее всего, Богдан в этом же лесу и могилу себе откопает
–Чего Богдан? Да что случилось? — округлились резко глаза Геры, но друзьям сейчас было не до него

Арина уже не слушала. Она быстро набирала сообщение Карабицыну, пальцы летали по экрану, будто хотели обогнать саму реальность

–Николай Степанович, мы знаем, где сейчас Джокер — голос её звучал твёрже, чем она чувствовала себя на самом деле. –Сейчас скину все координаты

И она прикрепила файл с меткой, которую Гера только что вывел на экран. Нажала «отправить» и на секунду закрыла глаза, будто хотела запомнить эту секунду, когда они ещё не знают, что ждёт их впереди, когда всё ещё можно было назвать «поиском», а не «последним шансом». В лесу стояла такая тишина, что даже дыхание казалось слишком громким, нарушающим этот холодный, безжизненный покой. Снег лежал плотным, глухим покрывалом, не отражая света — только впитывал его, делал мир серым и плоским.

В том самом лесу, среди голых, чёрных стволов и оседающего на ветки снега, время будто застыло. В воздухе висел ледяной холод, который не пробирал до костей — он сковывал саму волю, делал каждое движение тяжёлым, а каждый звук — неестественно громким. Джокер стоял неподвижно, будто сам стал частью этой ледяной тишины. В руке — ствол, который дал ему Шрам. Не как знак доверия, а как признание: бывают ситуации, где слов уже недостаточно. Он держал оружие ровно, без напряжения, привычно, будто эта тяжесть была ему родной. Ствол смотрел прямо в грудь Богдану. А Богдан сидел на коленях, ссутулившись, вдав голову в плечи, словно надеялся, что так станет меньше, незаметнее, будто если он сожмётся достаточно сильно, то исчезнет. Лицо его было не в лучшем виде: разбито, покрыто коркой из крови и инея, но страшнее всего был взгляд — не раскаяние, не страх, а всё тот же холодный расчёт, который даже сейчас, на краю, не отпускал его. Он и здесь пытался просчитать, как вывернуться, как снова переиграть, снова ударить туда, где больнее. В глазах Джокера не было ни дрожи, ни ярости, которая сжигает изнутри. Только ледяная, выверенная твёрдость. Он был готов нажать на спусковой крючок. Ни капли жалости. Ничего, кроме ненависти — тяжёлой, выстраданной, годами копившейся. Для Джокера Богдан был не просто врагом. Он был тем самым уродливым звеном, которое разрушило всё