Роковая судьба: вопреки всему

Снег хрустнул под чьим–то резким движением — то ли Шрам шагнул ближе, то ли сам воздух в этом лесу стал плотнее от напряжения. Птицы, сидевшие на ветках старого склада, сорвались с мест, взметнулись в серое небо, будто испугались того, что вот–вот должно было случиться

–Джокер, стреляй! — голос Шрама был хриплым, надтреснутым, в нём не осталось ничего, кроме желания стереть эту угрозу с лица земли. Сложно было сказать, что он сейчас испытывал: ярость, боль за Катю, усталость от бесконечной несправедливости — или всё сразу. –Я сам бы его голыми руками задушил, чтобы он даже дышать не смел рядом с Катей!
–Джокер, стой! — Богдан, до этого сжавшийся в комок, вдруг вскинулся, в глазах мелькнул тот самый животный страх, который не спрячешь. Он был обездвижен, загнан в угол, бессилен против тех, кого боялась Охта, но инстинкт самосохранения рвал его изнутри. –Ты что, серьёзно убьёшь меня?
–Заткнись! — рявкнул Шрам, и звук его голоса ударил по тишине, как удар хлыста. –Стреляй!
–А ЧТО СКАЖЕТ КАТЯ?! — закричал Богдан, уже не пытаясь казаться спокойным, не пытаясь прятать расчётливость за маской достоинства. В этом крике была паника, настоящая, липкая, разъедающая. –У нас общий ребёнок, Джокер! Ты что, убьёшь отца дочери Кати?! Ты лишишь Мию отца?!

Эти слова ударили Джокера точно в грудь — не как обвинение, а как холодный, безжалостный факт, который он до этой секунды старательно обходил стороной. Он замер, пальцы на спусковом крючке на миг потеряли твёрдость. Да, Богдан — отец Мии. И пусть он урод, пусть разрушитель, пусть всё, что он делал, было подло и жестоко... но девочка ни в чём не виновата. Она не выбирала себе отца. И если Джокер сейчас нажмёт на спуск, он не просто поставит точку в этой истории — он отнимет у Мии часть её мира. Даже если эта часть была ядовитой, она всё равно была её частью

–Да не нужен такой отец! — Шрам уже не сдерживался, его трясло от злости, и эта злость искала выход. –Да лучше без отца, чем с таким! Он Катю избивал!
–Твою мать! — Джокер резко дёрнул руку вверх и выстрелил в небо. Звук раскатился по лесу, ударил по ушам, заставил землю под ногами будто вздрогнуть. Птицы, и без того всполошённые, сорвались с ближайших деревьев, закружились в воздухе, крича, будто сами хотели заглушить этот выстрел

Богдан зажмурился, вжался в снег, схватился за волосы, сжал их так сильно, что побелели костяшки. Его трясло, но не от холода — от осознания, что он только что стоял на самом краю. А Джокер стоял, тяжело дыша, будто только что вынырнул из ледяной воды. Ощущение было такое, будто его разрывало изнутри: одна половина хотела дожать, стереть Богдана с лица земли, чтобы Катя наконец–то могла дышать свободно; другая — кричала, что нельзя. Нельзя делать так, чтобы ребёнок однажды посмотрел на него и понял: этот человек убил моего отца. Даже если отец был чудовищем. Он опустил оружие, медленно, будто оно вдруг стало невыносимо тяжёлым

–Ты не сделаешь этого, Джокер — прохрипел Богдан, глядя на него, и в его взгляде по–прежнему плескался тот самый ядовитый холод, будто даже сейчас, на грани, он не собирался признавать поражение

Но в этот раз Джокер его не слушал. В нём не осталось места для слов, для оправданий, для попыток понять чужую гнилую логику. Он видел перед собой не человека — он видел два года тишины Кати, её привычку опускать глаза, прятать запястья, говорить «всё нормально», когда всё было ненормально. Если Джокер не мог этого сделать впервые из–за маленькой девочки, то Шрам не стал себя сдерживать. Он рванулся вперёд — и мир сузился до одного движения, одного удара, ещё одного. Шрам был сильнее физически, и он не сдерживал себя: каждый удар нёс в себе не просто силу, а всю ту боль, которую Катя столько времени носила в себе. Он бил безжалостно, не задумываясь, во что превращается лицо Богдана, не пытаясь быть «справедливым» или «умеренным». Он хотел стереть эту уверенность, эту ядовитую ухмылку, эту привычку считать, что ему всё дозволено. Богдан пытался прикрыть голову, но Шраи не останавливался. Снег вокруг потемнел, пропитался кровью, смешался с инеем, стал липким и тяжёлым. В эту секунду из–за деревьев донеслись чужие голоса — резкие, командные, привыкшие, что их слушают

–Тихо! Тихо! — прогремел голос Карабицына, жёсткий, стальной, тот самый, который останавливает даже тех, кто уже не слышит ничего, кроме собственного гнева. –Не делайте резких движений!
–Это там! — тут же сорвался Скворцов, первым заметив просвет между стволами, тёмные фигуры, снег, взметнувшийся от резких движений. –Вижу троих!

Группа рванулась вперёд, чётко, слаженно, стволы автоматов смотрели вперёд, готовые среагировать на любую угрозу. Вечер уже накрыл лес плотной серой пеленой, и в этой полутьме всё казалось искажённым: деревья — как стражи, тени — как сообщники, а сама земля будто впитывала напряжение, не давая ему рассеяться. Майор вышел вперёд, держа оружие наготове, но не направляя его прямо — пока не направляя. Он смотрел на Джокера, на избитого Богдана, на Шрама, который стоял, тяжело дыша, готовый в любой момент броситься вперёд

–Оружие на землю! — коротко бросил Карабицын, голос звучал ровно, без эмоций, как и положено человеку, который привык брать под контроль самые безумные ситуации. –Все на землю, руки на виду!

Шрам медленно поднял руки, показывая, что не собирается лезть на рожон. Джокер же просто стоял смотрел на них. Потом медленно разжал пальцы — ствол, который дал ему Шрам, глухо упал в снег

–Я не убил его — хрипло выдохнул Джокер, глядя прямо на Карабицына, будто хотел, чтобы тот услышал главное. –А жаль

Скворцов и ещё двое быстро, без лишних слов, защелкнули наручники сначала на Богдане, потом — на Шраме, потом на Джокере. Движения были отточенными, привычными, будто эти секунды — самые обычные в их работе, будто каждый вечер они вытаскивают людей из сугробов, снимают стволы со снега и гасят ярость, которая уже почти сожгла всё вокруг

–Руки вперёд — коротко бросил Вьюгин, не глядя на Джокера, просто делая свою работу. –Не сопротивляйся

Джокер не сопротивлялся. Он даже не пытался спорить. Пусть забирают. Шрам только коротко хмыкнул, когда на нём щёлкнули браслеты, но в этом звуке не было ни злости, ни обиды — только усталое понимание: иногда, чтобы не дать случиться худшему, приходится платить и вот такой ценой. Их повели к машине — не грубо, но твёрдо, без права на лишние шаги. Богдан шёл, ссутулившись, лицо было разбито, по щеке стекала кровь, смешиваясь с талым снегом. Он больше не смотрел ядом. Теперь в его взгляде была только пустота — будто вся его ядовитая сила, годами копившаяся внутри, вдруг вытекла в этот холодный снег и исчезла. Карабицын задержался на секунду рядом с Джокером

–Ты понимаешь, что сейчас будет? — тихо, почти шёпотом спросил он, так, чтобы слышал только Джокер
–Да — усмехнулся Джокер но тому было все равно

Машина ехала в тишине — и это была особенная тишина, не натянутая, не злая, а будто наполненная пониманием. Впервые оперативники не смотрели на Джокера и Шрама как на нарушителей, которых надо усмирять. Они знали, кем на самом деле был Богдан. В отделе их развели по разным комнатам. Сначала — к майору. Кабинет был тесным, пахло кофе и старой бумагой, на столе — папки, диктофон, стопка бланков, готовых принять чужую боль и превратить её в сухие строки протокола

–Будешь говорить или дальше молчать? — майор смотрел на Джокера без привычной жёсткости, скорее с усталостью человека, которому каждый день приходится распутывать узлы, затянутые слишком туго
–А что говорить? — сухо ответил Джокер, откинувшись на спинку стула. Он не пытался казаться невиновным, не оправдывался, не прятал глаза. –Я его не убил. Какие претензии?

В этот момент дверь чуть приоткрылась, и в кабинет ворвалась Марина — резко, будто не могла больше сидеть в стороне

–Саша зачем ты это сделал?! — она стукнула ладонью по столу, и звук получился неожиданно беспомощным, как крик человека, который слишком долго сдерживал эмоции. –Ты только все усложнил! Ты себя под статью подставил!
–Солнцева! — тут же осадил её Карабицын, появившись в дверном проёме. Голос его прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сталь, которая не терпит суеты

Джокер смотрел на них молча, и в уголках губ мелькнула едва заметная усмешка — не злая, не торжествующая, а скорее горькая, будто он сам не до конца понимал, как оказался здесь

–Да скажи уже что нибудь! — не выдержала Марина
–Он избивал Катю, а его его. Все по честному — спокойно, почти буднично произнёс Джокер, будто это было самое простое объяснение в мире
–Легче стало? — спросил майор, уже не как следователь, а как человек, который видел слишком много таких историй и знал, что «честность» редко спасает от последствий
–Нет — покачал головой Джокер. –Не стало
–Ну всё ясно с тобой — кивнул Карабицын. –В камеру его!

И Джокера увели. Не грубо, но твёрдо. По коридору, мимо закрытых дверей. Допрос со Шрамом ничего не дал — оба стояли стеной, будто заранее выучили одну и ту же страницу. Тогда Завьялов велел вывести остальных и остался с Богданом один на один. В тесной комнате запах сырости и дешёвого кофе стал почти невыносимым, а тишина — тяжелее любых криков

–Ну что, будешь писать заявление? — Завьялов даже не смотрел на него, лениво листал какие–то бумаги, будто исход был решён ещё до того, как Богдана завели сюда
–Буду — выдавил Богдан, чувствуя, как по спине ползёт неприятный холодок. Он пытался держаться, но голос всё равно звучал жалко, слишком послушно
–Ну отлично — Завьялов наконец поднял глаза и криво усмехнулся. –Встретитесь все равно все вместе в камере

Богдан вздрогнул, будто его ударили

–Что? С чего бы это?
–Ну как с чего? За домашние насилие — Завьялов произнёс это буднично, почти скучающе, будто речь шла не о чужой судьбе, а о просроченном отчёте
–За это не сажают, я знаю! — Богдан попытался ухватиться за эту фразу, как за соломинку
–Да только вот ты, наверное, забыл, что Емельянова — капитан полиции, и это не просто так — Завьялов наклонился чуть вперёд, и в его взгляде не было ни злости, ни удовольствия — только сухая, выверенная жестокость. –Так что сам вини себя

Богдан вдруг резко всё понял. Не просто «дело», не просто «срок». А давление, которое можно включить и выключить одним кивком

–Чего вы хотите? — спросил он глухо, уже зная ответ
–У тебя нет претензий к Джокеру и Шраму — Завьялов чеканил слова, как вбивал гвозди
–Ну понятно — усмехнулся Богдан
–Теперь слушай и запоминай: нет претензий в ним двоим, ты с ними даже не виделся. И с Катей ты разводишься, а если нет то я тебя посажу на пожизненное
–Ладно — выдохнул он, глядя в пол. –Я всё понял

Когда Богдана вывели, коридор пахнул не свободой, а временной передышкой. Дело закрыли. Джокер и Шрам вышли следом, будто ничего не случилось, будто их не держали здесь часами. Марина молча кивнула им обоим и пошла рядом с Джокером — ей явно нужно было поговорить с ним наедине, без чужих ушей и чужих взглядов. А вот Катю всё это пока обходило стороной. Или, вернее, ждало впереди. Работа была закончена и Кате нужно было поговорить с отцом ведь тот понял что было что не так, и оба встретились возле её подъезда. Отец был тёмно–сером пальто, с этим своим спокойным, чуть отстранённым видом, от которого в детстве ей становилось увереннее, а сейчас вдруг стало невыносимо горько. Они перекинулись парой ничего не значащих фраз: про погоду, про работу, про Мию. И Катя всё время чувствовала, как эти вежливые слова висят в воздухе, как пустые коробки — внутри ничего нет, только эхо того, что она должна сказать. А потом она просто выдохнула и выпалила, будто сорвала пластырь одним резким движением:

–Пап я с Богданом развожусь

Отец замер, будто она сказала не про развод, а про что–то совершенно невозможное, вроде «я улетаю на другую планету»

–Ты совсем что ли? — голос у него был не злой, а скорее обиженный, как у человека, которому испортили тщательно выстроенный план. –Зачем сразу разводиться? Дело молодое, всякое бывает

И эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Не потому что он был против, а потому что прозвучали так буднично, будто развод — это каприз, а не попытка спасти себя

–Я тебе не говорила, но... он меня избивал — Катя произнесла это тихо, почти шёпотом, будто боялась, что эти слова станут громче, чем нужно, и их услышит весь двор

Отец чуть поморщился, будто она сказала что-то неловкое, и медленно покачал головой:

–Удивила — покачал головой её отец. –Дело молодое, зачем сразу же разводится?
–Что значит «дело молодое»? — голос Кати дрогнул, но она не дала ему сорваться в крик. –Почему ты так спокойно реагируешь? Как будто для тебя это не новость

Он замолчал. Не отвёл взгляд, не стал искать слова — просто замолчал, и в этой тишине всё стало ясно

–Пап. Скажи что нибудь — просила она лишь он сказал что не знал
–Что сказать? — ответил он спокойно, и от этого спокойствия ей стало по–настоящему страшно
–Ты что знал? — спросила она, хотя уже знала ответ
–Да — кивнул он, всё так же ровно, будто речь шла не о синяках на теле его дочери, а о просроченном счёте

Катя отступила на шаг, будто от удара

–То есть ты всё знал? Знал и молчал? — она шептала, но в этом шёпоте было столько боли, что он должен был её услышать
–Что в этом такого? У всех бывают недопонимания — сказал он, будто подбирал слова из какой–то чужой, неправильной инструкции
–Недопонимание?! — голос всё–таки сорвался. –Он меня избивал!
–Так многие живут — произнёс отец, и эти слова прозвучали как приговор. Не Богдану, не их семье, а ей самой — будто её боль была чем–то обыденным, не стоящим большого внимания
–Что?.. и ты говоришь это мне? — человеку работающему в полиции. –Как ты можешь так говорить?
–Кать, прекращай. Ты сама его выбрала. Если тебя не устраивало, почему не уходила?

И вот тут её прорвало. Не на крик, а на горькую, обжигающую правду, которую она столько времени прятала даже от самой себя

–Да из–за тебя! — выкрикнула она, и голос эхом прокатился по двору. –Я боялась огорчить тебя, боялась что ты разозлишься так же как это было с Сашей, а на самом деле ты знал! А знал ли ты что у меня все тело в синяках? То что я ходила летом в мешковатой одежде лишь потому что скрывала их, то что у меня руки болели, ходить мне было больно. И я все равно все это терпела, а ты говоришь мне все это?
–Он был не таким плохим как ты говоришь — отрезал её отец чем окончательно добил
–То есть ты был против Саши который даже не смел на меня руку поднять — голос Кати снова стал тихим до боли. –Он не разу даже не замахивался за меня, а человек который избивал меня каждый раз если ему что то не понравится... то ты... был за наши отношения, так да?
–Только не говори что вернешься к нему — ее отец даже не испугался что вот Кате может быть больно, а то что она вернутся к Джокеру
–Нет... — покачала головой Катя. –Потому что я все помню. Но и видеть тебя не хочу

Она сделала ещё один шаг назад, увеличивая расстояние между ними не только физически, но и навсегда

–Может, ты и удочерил меня, но ты не был тем отцом, который мне был нужен

Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Не потому что хотела сделать ему больно, а потому что если она сейчас увидит в его глазах хоть тень оправдания, хоть попытку сказать «ты сама виновата», она сломается.
Ветер трепал волосы, холодный асфальт под ногами казался надёжнее, чем земля под ней всё это время. Мия ждала дома с няней, вернувшись домой отпустила её. И вот теперь стало ясно кем являются два предателя в её жизни