Роковая судьба: вопреки всему

Катя решила пойти одна — просто чтобы выдохнуть, стряхнуть с себя эту неловкость, что повисла в воздухе после разговора в кафе. Настроение честно ушло под ноль, и ей хотелось просто побыть наедине с собой, послушать, как город шепчет свои обычные, ничем не примечательные звуки. На улице стояла зима: воздух был колючим, прозрачным, снег скрипел под ногами, а фонари отбрасывали на тротуар длинные жёлтые полосы света. Она шла спокойно, опустив голову, кутаясь в шарф, когда прямо перед ней, будто из ниоткуда, вырос Богдан. Он был в ярости, как никогда. Пар вырывался у него изо рта резкими клубами, лицо перекошено, кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Было видно, что он себя не контролирует. И хуже всего было то, что он явно не собирался разводиться. Для него этот развод был не концом, а оскорблением, чем–то, что он не мог принять

–Что нормально гуляется, а? — прошипел он, будто каждое слово давалось ему с трудом, сквозь зубы
–Я уже все сказала — Катя даже не хотела с ним разговаривать. Голос прозвучал ровно, но внутри всё сжалось в тугой комок. –Нечего тут обсуждать
–А ну куда пошла! — рявкнул Богдан и тут же цепко схватил её за руку. Хватка была такой сильной, что Катя невольно поморщилась: холод и боль смешались, будто ледяные пальцы впились в кожу сквозь рукав
–Отпусти меня — она пыталась выдернуть руку, но он только сильнее сжал пальцы. –Да я всё расскажу! Всё, что было!
–Что ты расскажешь, а?! — взревел он. В следующую секунду он одной рукой схватил её за горло. Катя даже не успела понять, как это произошло — только вдруг почувствовала, как мир сузился до одного ощущения: нехватки воздуха. Он держал её всего одной рукой, но этого хватало, чтобы она начала задыхаться, чтобы перед глазами поплыли тёмные пятна, чтобы тело предательски обмякло, не в силах сопротивляться

Самое страшное было не в самой боли, а в тишине вокруг. Прохожие шли мимо, кто–то отводил взгляд, кто–то делал вид, что ничего не происходит. Словно им было плевать. Снег тихо падал, оседая на плечи, на волосы, на ресницы, и в этой холодной, равнодушной тишине всё казалось особенно жутким. И вдруг — резкий, хлесткий удар. Богдан отлетел назад, будто его швырнуло невидимой силой, и на секунду застыл, не понимая, что произошло. Катя почувствовала, как хватка исчезла, и тут же жадно, судорожно втянула воздух. Но вдох не принёс облегчения — она закашлялась, сгибаясь пополам, слёзы выступили на глазах, горло горело, а тело дрожало от холода и шока. Она даже не сразу поняла, кто нанёс этот удар, не видела ничего, кроме мелькающих пятен перед глазами. Тёплая, твёрдая рука легла ей на плечо, помогая удержаться на ногах, не упасть прямо в снег

–Ты как? — голос прозвучал глухо, но в нём было столько стальной уверенности, что Катя вдруг почувствовала: теперь она в безопасности

Только откашлявшись, подняв глаза, она увидела Шрама. Лицо его было спокойным, но в глазах полыхал такой огонь, какого она никогда раньше не видела. Это была не просто злость — это была ярость, холодная и беспощадная, та, что не прощает. Пар от его дыхания смешивался с морозным воздухом, но сам он казался твёрже льда

–Да — закивала Катя, хотя говорить было больно, каждое слово царапало горло. –В порядке...

Шрам не смотрел на неё долго. Только на секунду задержал взгляд, убеждаясь, что она держится, а потом перевёл глаза на Богдана. И в этом взгляде не было ничего человеческого — только приговор

–Я разве тебе не говорил даже пальцем не трогать Катю?! — голос Шрама прозвучал так тихо, что от этого становилось ещё страшнее

Он в два шага оказался рядом с Богданом и схватил его за шиворот с такой силой, что тот побледнел, глаза его расширились от настоящего, животного страха

–Да я её не трогал — залепетал Богдан, пытаясь вывернуться, сделать вид, что это всё недоразумение. –Мы просто друг друга не поняли. Да я её даже пальцем не трогал

Катя смотрела на него, и вдруг внутри неё что–то щёлкнуло. Не боль, не обида — а чистая, звенящая ярость. Столько же она прятала это, столько раз уговаривала себя, что «всё не так плохо», столько раз оправдывала его, потому что боялась поверить в правду. А теперь бояться было нечего

–Шрам, ты спрашивал меня, из–за чего развод, что случилось? — Катя сделала шаг к ним, всё ещё держась за шею, но голос её звучал твёрдо, без дрожи. –Так знай. Он меня избивал. Весь наш брак. Каждый раз, когда ему казалось, что я что–то делаю не так. Каждый раз, когда я пыталась спорить. Каждый раз, когда я просто была собой. Вот в чём дело

Богдан дёрнулся, будто эти слова ударили его сильнее любого кулака. Он хотел что–то сказать, снова начать оправдываться, но Шрам встряхнул его так, что голова Богдана мотнулась, как у тряпичной куклы. Катя не стала задерживаться ни на секунду, и это увидел Шрам повернувшись к ней не видя Богдана, чем и стало шанса для того. Как только Богдан смог выбраться из хватки тут же попятившись, развернулся и бросился прочь, Катя же, не оглядываясь, пошла вперёд — быстро, почти бегом, будто хотела оставить позади не только эту улицу, но и всё, что на ней только что произошло. Снег летел ей в лицо, колючий, холодный, но она даже не пыталась его смахнуть: слёзы и так уже смешивались с мокрыми хлопьями, и разницы не было

Шрам остался один посреди пустынной улицы. Он стоял, тяжело дыша, и морозный воздух обжигал лёгкие, но он этого почти не замечал. В голове гулко, ритмично стучали слова Кати: «Он меня избивал. Весь наш брак». Почти два года. Два года она жила с этим монстром, прятала синяки, сглаживала углы, придумывала оправдания, а он, Шрам, видел только отдельные тревожные звоночки. Но он даже не подозревал что творил Богдан, хотя явно понимал что с этим браком было не все так гладко. И теперь эта мысль жгла сильнее любого мороза. Снег тихо сыпался на асфальт, фонари отбрасывали жёлтые круги света, а вокруг по–прежнему шла обычная городская жизнь: кто–то спешил домой, кто–то смеялся, кто–то просто шёл, не глядя по сторонам. А для Шрама весь мир сейчас сжался до одной горькой правды: он знал, что делать. И это точно была не полиция. Полиция — это бумаги, протоколы, долгие разговоры, в которых Кате придётся снова и снова проживать тот ужас, снова и снова оправдываться, снова и снова слышать в чужих взглядах немой вопрос: «А почему ты не ушла раньше?» Нет. Сейчас это было не то. Сейчас нужно было другое — жёсткое, окончательное, такое, чтобы у Богдана больше никогда не возникло желания даже посмотреть в сторону Кати. Мысль созрела мгновенно, холодная и твёрдая, как лёд под ногами. Шрам резко развернулся, рванул вперёд, не разбирая дороги, и через несколько минут уже набирал знакомый номер

–Да? — ответил спокойный голос, даже ничего не подозревая, будто день шёл как обычно, без всяких потрясений
–Нужно встретится. Это срочно — выдал сухо и по делу Шрам, голос его звучал ровно, без дрожи, но в этой ровности чувстволась стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент
–Я сейчас возле кафе «Мишель» — отозвался собеседник, будто и не удивился такому тону. В их кругах срочные встречи не были редкостью, и лишних вопросов не задавали
–Через десять минут буду — коротко бросил Шрам и отключился

Он не пошёл, он почти побежал, рассекая морозный воздух, не чувствуя ни холода, ни тяжести в груди — только эту холодную, выжигающую изнутри ярость, которая теперь превратилась в чёткое, безжалостное намерение. Снег хрустел под подошвами, фонари мелькали мимо, как кадры в ускоренной съёмке, и город казался декорацией, фоном для чего–то куда более важного. Джокер стоял возле кафе с Мариной — они только недавно вышли, когда Катя ушла раньше всех, а следом за ней и Арина. Свет обволакивал город мягким, но колючим холодом: фонари зажигались один за другим, снег ложился на плечи, на козырьки, на скамейки, будто пытался всё укутать и спрятать до весны. Марина зябко поёжилась, плотнее кутаясь в пальто, и покосилась на Джокера. В её взгляде было не подозрение, а скорее тихая, упрямая тревога — та, что рождается не из недоверия, а из страха потерять

–Кто звонил? — спросила она, будто между делом, но в голосе сквозило: «Пожалуйста, скажи, что всё в порядке»
–Да, Шрам. Дело какое–то у него — спокойно ответил Джокер, стараясь говорить ровно, не выдать, что сам чувствует, как воздух сегодня какой–то не такой — тяжёлый, густой, будто перед грозой
–Саш. Я не хочу никакого криминала. Никаких дел. Никаких «потом объясню». Ты же завязал, ты обещал

Джокер на секунду замер, потом медленно выдохнул, и пар от дыхания растворился в морозном воздухе. Он посмотрел на неё — не отводя глаз, без привычной усмешки, без желания отшутиться

–Да всё нормально — сказал он уже тише, мягче. –Правда

Шрам появился быстро — и оба, Джокер и Марина, сразу его заметили. Он шёл по заснеженному тротуару твёрдой, размашистой походкой, будто даже мороз ему был нипочём. Снег налип на плечи его куртки, на капюшон, но он не стряхивал — будто эта белая пыль была просто фоном, чем–то несущественным. Джокер первым дёрнулся, будто хотел шагнуть навстречу, но замер, сдерживая порыв. Рядом Марина тихо втянула воздух, вцепившись пальцами в край шарфа — так крепко, что побелели костяшки

–Джокер — быстро подошёл к нему друг, дыхание сбилось от спешки, но голос звучал твёрдо
–Быстро ты — подметил Джокер, ведь даже и десяти минут не прошло. –Чего надо?
–В общем я узнал одну новость — начал Шрам, не пытаясь сгладить углы, не подбирая слов, чтобы не сорвать то, что уже рвалось наружу. –Это на счёт Кати
–Ты опять за свое — Джокер поморщился, будто от чего–то неприятного, знакомого до оскомины. Он помнил, как Шрам не раз говорил о ней, пытался как–то свести, вернуть то, чего уже не было, и сейчас ему просто хотелось уйти, увести Марину туда, где тихо, где нет чужих драм и старых привязанностей. –Я пошел — он взял Марину под руку, уже разворачиваясь, собираясь шагнуть прочь, как вдруг в спину ему ударило одно–единственное предложение, и он остановился в ту же секунду — будто в грудь вбили кол
–Богдан избивает Катю

Джокер замер. Не на секунду, не на миг — он будто выпал из времени. Мир вокруг продолжал жить: ветер шуршал по сугробам, снег тихо сыпался с карнизов, где–то далеко проехала машина, взвизгнув тормозами на льду. Но для него всё это исчезло. Остался только этот короткий, безжалостный факт, который вдруг перекроил всё, что он знал, всё, что думал, всё, во что позволял себе не верить

–Повтори — голос прозвучал странно: не громко, не хрипло, а ровно, почти без интонации, как у человека, который боится, что если он добавит хоть каплю эмоций, то просто взорвётся изнутри
–Ты не ослышался — кивнул Шрам, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда, не давая шанса сделать вид, что он не понял. –Я своими глазами видел как он её душил

В груди у Джокера что–то щёлкнуло — не как в кино, не как в дешёвых драмах, а по–настоящему, с сухим, пугающим звуком, будто треснула какая–то старая, давно натянутая струна. И вместо крика, вместо проклятий, вместо того, чтобы сорваться на бешеный ор, в нём вдруг стало тихо. Очень тихо. Эта тишина была страшнее любого гнева: в ней не было хаоса, не было суеты — только ледяная, беспощадная ясность. Он медленно, очень медленно опустил руку с локтя Марины, будто боялся, что даже это движение может его сломать. Повернулся к Шраму, и в его взгляде не было вопроса, не было недоверия — только просьба: «Скажи, где он».

–Где? — спросил Джокер. Голос звучал спокойно, почти буднично, от чего становилось ещё страшнее

Шрам чуть прищурился, будто оценивая, насколько глубоко сейчас провалился его друг, насколько близко подошёл к краю

–Не знаю — коротко ответил он. –Но знаю где он часто пасется. Пацаны рассказывали

Джокер кивнул — один короткий, резкий кивок, как будто ставил точку

–Поехали — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ

Марина, до этого стоявшая неподвижно, будто боясь спугнуть эту странную, жуткую тишину, вдруг шагнула вперёд, встала между ними, преграждая путь. Лицо её было бледным, глаза расширились, в них плескался не просто страх — а ужас от того, что она сейчас видела. Она знала Джокера. Знала, на что он способен, когда срывается. Знала, что он уже делал вещи, после которых люди не встают. И сейчас она видела, как в нём просыпается эта старая, тёмная сила, и понимала: если он пойдёт за Богданом, тот не отделается парой синяков

–Саш, стой — голос её дрожал, но она заставила себя говорить твёрдо, смотреть ему прямо в глаза. –Пожалуйста, не надо. Ты не можешь. Ты не должен решать это вот так
–Он её избивал — холодно, почти без интонации произнёс Джокер. Внутри него не бушевал ураган — там стояла ледяная, безжалостная тишина, в которой не было места сомнениям. Эта ярость не кричала, не металась — она застыла, как сталь, закалённая в лютом холоде. И в ней было только одно желание: уничтожить того, кто посмел тронуть Катю
–Пусть это решит полиция — Марина сама едва верила в то, что говорит: новость о жизни Кати обрушилась на неё, как ледяной шквал, выжигая изнутри. Она не хотела, чтобы Джокер шёл по этому пути. –Но не ты
–Джокер, поехали уже — Шрам стоял возле машины, сжав кулаки, взгляд его был собранным, жёстким, без лишних эмоций. Он понимал: время на уговоры истекает, а опасность — реальна
–Саш, нет — Марина шагнула вперёд, схватила его за рукав, будто хотела удержать не только тело, но и ту тёмную силу, что сейчас поднималась из глубин его прошлого
–Не лезь — резко, почти грубо бросил Джокер и оттолкнул её руку. В этом жесте не было злости. Марина застыла, не понимая, не веря своим глазам: впервые она видела такого Комолова. Вот он — тот самый Джокер, в котором сейчас не было ни иронии, ни привычной усмешки, ни желания всё обратить в шутку. Ему было плевать, что подумает сейчас Марина, что почувствует, как будет переживать. В эту секунду в нём жило лишь одно желание — уничтожить Богдана

Он резко скользнул на сиденье, мотор взвыл, и машина рванула с места, швырнув из–под колёс вихрь снежной пыли. Через мгновение от них осталась лишь тёмная полоса на белом снегу да лёгкий запах бензина, быстро растворяющийся в морозном воздухе.

Джокер мог бы пройти мимо. Мог бы сказать себе: «Это не моё дело», «Она теперь чужая», «Пусть сами разбираются». Но Катя не была для него просто бывшей. Он не смел её даже пальцем тронуть, даже просто замахнуться — для него сама мысль о грубости в её адрес была чем–то немыслимым, недопустимым. И теперь, узнав, что кто–то годами ломал её, поднимал на неё руку, в Джокере словно проснулся монстр. Тот, кого он годами держал на цепи, уговаривал, подавлял, прятал за шутками и бравадой. А теперь цепь лопнула от одного только слова: «избивает». Монстр рвался наружу, готовый разорвать на куски того, кто посмел обидеть Катю

Марина осталась одна посреди стылой улицы, и мир вдруг стал слишком большим, слишком холодным и слишком чужим. Ветер швырял в лицо колючие снежинки, но она почти не чувствовала их — всё внутри сжималось от паники, острой и безжалостной, которая сковывала грудь и мешала дышать, она знала наверняка — нужно остановить Джокера и Шрама. Не дать Саше переступить черту, за которой уже не будет пути назад. Она видела этот взгляд — холодный, пустой, в котором не осталось ничего от того человека, которого она любила. И от этого становилось по–настоящему страшно: не за Богдана, а за Сашу, за то, кем он станет, если сейчас сделает то, что задумал