Роковая судьба: вопреки всему

Дела шли, работа шла своим чередом, но Арина не могла не заметить эту странную, тяжёлую тишину, которая будто прилипла к Кате. Та сидела в кабинете, уставившись в одну точку — на угол стола, где облупилась полировка. Там, в крошечной царапине, похожей на молнию, было что–то до боли знакомое, за что можно было держаться, пока мир вокруг рассыпался на противоречивые, острые кусочки, ранящие при каждом движении. В дверь тихо постучали, и вошла Арина. Она не бросилась с вопросами, не стала заполнять тишину пустыми словами — просто остановилась на пороге, вгляделась в подругу и всё поняла без слов. В этом взгляде было столько лет дружбы, столько пережитого вместе, что никакие фразы были не нужны

–Кать, ты чего? — тихо спросила она, подходя ближе, и села напротив, так, чтобы быть на одном уровне с Катей, чтобы видеть её глаза. –Ты сидишь тут, будто тебя из силы выжали

Катя медленно покачала головой, словно сама не знала, с чего начать — да и нужно ли вообще начинать. Слова будто застряли где–то глубоко внутри, сплетаясь в тугой узел, который не получалось распутать

–Не знаю — выдохнула она, и этот выдох был похож на сдавленный стон, который она долго держала внутри, пряча его за дежурными улыбками, за короткими ответами, за видом «со мной всё в порядке»

Арина не торопила. Просто сидела рядом, терпеливо ждала, давая Кате столько времени, сколько нужно, чтобы слова наконец нашли дорогу наружу

–Формально у меня хорошая жизнь — наконец заговорила Катя, будто перечисляла пункты из анкеты, которую кто–то составил за неё, не спросив, хочет ли она такой судьбы. –Прекрасная дочка Мия... — на этом имени её голос чуть дрогнул, но она удержалась, не дала себе рассыпаться. –Ты с Димой... — тут Арина улыбнулась — тихо, тепло, без лишнего пафоса, просто потому, что это правда, и это хорошо. –Работа. Шрам, который всегда рядом. Мой отец... — на каждом слове она делала короткий вдох, будто пыталась сама в это поверить, будто, если произнести всё по порядку, оно станет настоящим
–Богдан — добавила улыбнувшись ей Арина
–Я же с ним разводится собралась — призналась Катя. –А ведь он моя первая любовь, ты знала? — она подняла глаза на Арину, и в них была не гордость, не романтика воспоминаний, а какая–то горькая, усталая откровенность, словно она наконец сняла тяжёлую броню и теперь боялась, что станет холодно
–Погоди, Кать. С чего бы это? — Арина явно не ожидала такого поворота
–Устала понимаешь. Ведь я поняла что никогда не любила его. Арин... — голос Кати чуть дрожал, но она старалась держать его ровным. –Я Сашу люблю
–О господи... — Арина закрыла глаза, будто хотела на секунду спрятаться от этих слов, которые обрушились на неё, как холодный ливень. Только этого ей сейчас и не хватало. –Ты слышишь вообще себя? Или забыла, что было у вас?
–Да помню я — Катя сжала пальцы в кулаки, потом снова разжала их, будто пыталась выпустить напряжение, которое копилось неделями, месяцами, годами. –И знаю, что звучит это всё ужасно. У меня есть дочка, он с Мариной, и это отвратительно с моей стороны по отношению к ней — ведь она хорошая, и, похоже, Саше с ней хорошо. Но знаешь — это прозвучало не как жалоба, не как попытка оправдаться перед подругой, а как первое за четыре года признание самой себе. –Всё это время. Каждый день. Даже когда старалась забыть. Даже когда говорила себе, что это прошло. А оно не прошло. Это плохо, да?
–Да — ответила Арина, и в её голосе не было желания сжалиться над лучшей подругой, смягчить удар. Она говорила честно, потому что именно этого Катя и заслуживала. –Хочешь развестись с Богданом — хорошо. Это твоё дело, твоё право. Только не делай этого ради Джокера. Он этого не достоин. Он с Мариной. И ты же не собираешься лезть к ним?
–Нет — покачала головой она. –Просто ты спросила, я ответила. Ладно, я пойду
–А разводитесь когда? — нужно было знать Арине, нужно было понимать, на каком берегу они теперь стоят
–Почти через неделю — кивнула Катя и, не дожидаясь ответа, вышла из кабинета, оставив после себя эту странную тишину, в которой всё ещё витали невысказанные слова

Арина осталась одна. Ей только не хватало, чтобы Катя вернулась к Джокеру. Она хотела для неё лишь лучшего, хотела, чтобы подруга наконец обрела покой, а не снова бросалась в бурю. В её памяти Джокер навсегда остался тем, кто предал Катю, кто оставил её одну разбираться с болью, которую сам же и принёс. А если бы Арина знала правду — что его тогда подставили, что кто–то очень старательно выстроил эту ловушку — говорила ли бы она сейчас так же жёстко? Ответа не было. Работа шла своим чередом: новые расследования накатывали волнами, одни дела закрывались быстро, будто сами складывались в чёткую картину, другие цеплялись за отдел, как упрямые тени, не желая уходить в архив. Бывали дни, когда казалось, что правда ускользает сквозь пальцы, а улики только множили вопросы. Но сегодня явно был из тех дней, когда всё сходилось: показания совпадали, следы вели туда, куда нужно, и к вечеру дело легло на стол Завьялова с пометкой «закрыто». Катя шла домой под вечер, от слова совсем никакая. Ноги будто налились свинцом, каждый шаг давался с усилием, а в голове стояла такая звенящая пустота, что даже мысли не хотели собираться в предложения. Формально день прошёл продуктивно — она это знала, видела по папкам, по отчётам, по коротким кивкам коллег. Но внутри будто выключили свет: ни радости от раскрытого дела, ни облегчения, ни гордости — только усталость, тяжёлая и липкая, оседавшая где–то под рёбрами. Город вокруг жил своей жизнью: витрины горели тёплым светом, из кафе тянуло запахом свежего хлеба, кто–то смеялся на остановке, кто–то торопливо говорил в телефон, будто от этого разговора зависела вся вселенная

–Капитан полиции — прозвучал знакомый голос, пробившись сквозь гул её мыслей
–Шрам? — Катя подняла глаза, будто выныривая из тяжёлой воды. Давно не виделись. –Чего тут забыл?
–Мне что ещё отчитываться перед тобой? — он усмехнулся, привычно, легко, как всегда

Но эти слова ударили по оголённому нерву. Они легли рядом с другими, старыми, горькими фразами — с тем, как когда–то говорил Джокер, как будто её мнение ничего не стоило, как будто она для них всех была чем–то необязательным, второстепенным. И эта старая обида вдруг смешалась с сегодняшней усталостью, с тяжестью развода, с тем, как весь день всё валилось из рук

–Да ничего ты мне должен! — выпалила Катя, резко разворачиваясь и уходя, будто могла убежать от этого чувства ненужности. Всё вокруг сейчас злило: голоса, свет фонарей, даже собственные шаги
–Эй, Катя — Шрам не ожидал такой вспышки. В два шага догнал её, осторожно схватил за плечо — просто чтобы она остановилась и услышала. –Да стой ты

Она дёрнулась и оттолкнула его руку. Не со злостью, а так, будто любое прикосновение сейчас обжигало

–Отвали!

Он замер, опустил руки, будто внезапно понял: это не к нему. Это не про него. Просто у неё внутри сейчас всё наперекосяк

–Ну извини — тихо сказал он, чуть разведя ладони. –Давай пока

И пошёл прочь. Спокойно, без обиды, просто давая ей пространство, которого она так отчаянно требовала. Катя смотрела ему вслед и вдруг почувствовала, как злость рассыпается, оставляя после себя только стыд. Она обидела друга, хорошего, надёжного, который всегда рядом

–Вить — позвала она хрипло, когда он уже почти скрылся в полумраке улицы

Шрам остановился, обернулся. В его взгляде не было упрёка

–Стой. Извини — слова давались тяжело, будто она училась заново просить прощения

Он улыбнулся — не широко, а по–свойски, как улыбаются, когда понимают: друг сломался, но не пропал

–Хочешь поговорим?

Она кивнула, чувствуя, как напряжение, стягивавшее грудь весь день, чуть отпускает. Они сели на старую скамейку, расшатанную, с облупившейся краской. Без прелюдий, словно они и не нужны были, Катя выдала прямо, глядя чуть мимо Шрама — будто так легче было произнести:

–Я развожусь
–Ничего себе — Шрам ошеломлённо смотрел на неё, сдвинув брови. Но в глубине взгляда мелькнуло то, что он и не пытался скрыть: облегчение. Он никогда не любил Богдана. Считал его слишком гладким, слишком правильным, слишком чужим для Кати. Словно в нём была своя гниль. И эта новость его не огорчила — напротив, будто камень с души свалился. –Сегодня решила что ли? — привычно поддел он, но тут же смягчил издёвку лёгкой усмешкой

Катя усмехнулась — она знала эту манеру: за колкостью у Шрама всегда пряталась забота

–Давно так то — спокойно кивнула Катя. –Почти неделя и вот развод. Дали месяц обдумать все
–И что обдумала? — уже без шуток спросил он, вглядываясь в неё, будто пытался прочесть, не сломалась ли она где–то внутри
–Ничего не поменялось — спокойно сказала Катя, чуть наклонив голову. –Как решила так всё

Шрам нахмурился, и в этом взгляде проступила его привычная жёсткость — та самая, из–за которой и прилипло прозвище «Шрам»

–А с чего это развод? Обидел он тебя? — голос стал твёрдым, почти приказным. Ему нужно было знать. Потому что для него Катя была сестрой, пусть и не по крови, и он никому не позволял обижать своих

Она чуть помедлила, вспомнив те вечера, когда он тягал её по квартире за волосы, когда шёпот «только не кричи» становился единственной инструкцией к выживанию. Но вслух она этого не произнесла. Не потому что жалела Богдана, а потому что произносить это вслух значило снова оказаться там — в той квартире, в том страхе, в той беспомощности

–Забей — в секунду она положила руку ему на плечо, мягко, но настойчиво, чтобы он перестал искать врагов там, где, как ей казалось, уже ничего не исправить. –Просто брак похоже это не для меня. Бракованная какая–та я
–Не какая ты не бракованная — сразу же Шрам убрал её руку с плеча и вместо этого приобнял — крепко, но не сдавливая, так, как обнимают, когда хотят показать: «Ты не одна»

Шраму девушка была очень благодарна что он есть у неё, что он рядом. Словно старший брат каким он и был для неё, он словно знал когда прийти к ней, знал что сейчас Шрам нужен Кате

***

Бракоразводный процесс должен был скоро состояться, но сегодня выдался на удивление спокойный день. Катя, Арина и Марина решили зайти в кафе — просто чтобы выдохнуть, сменить картинку, позволить себе хотя бы час не думать о делах, бумагах и тяжёлых разговорах. Настроение понемногу выравнивалось, становилось почти хорошим. С Мариной они быстро нашли общий язык: оказалось, у них много общего, да и привычное рабочее русло, короткие шутки про коллег, истории про мелкие нелепости в отделе помогали не проваливаться в тяжёлые мысли

–И они такие маленькие — рассказывала Арина по пути, всё ещё под впечатлением от утренника в садике у сына. –Такие хорошенькие, стихи читают. Мой–то тоже четыре строчки выучил, стоял, глазки круглые, а слова не забывал
–Ну молодец–та какой — тепло улыбнулась Марина
–Взрослеет — тихо добавила Катя и улыбнулась, будто примеряя это слово на себя
–Ничего, Мия у тебя тоже скоро в садик пойдёт — кивнула Арина, когда они уже подходили к дверям кафе. –Сколько ей там уже?
–Скоро годик будет. Но ещё рано — ответила Катя

Они зашли внутрь, и тёплый запах кофе, корицы и свежей выпечки на секунду будто укутал их, отодвигая всё лишнее. Когда все сели за стол, Катя оказалась рядом с Ариной, Марина — напротив. И тут, словно из ниоткуда, рядом с Мариной опустился Джокер

–Ну привет — улыбнулся он, легко, будто ничего особенного не происходило. –Может кофе вас угостить?

Арина тут же посмотрела на Катю — коротко, почти незаметно, она помнила то самое признание подруги: «Я Сашу люблю». И теперь эта встреча в кафе казалась ей не случайной, а какой–то болезненно неловкой

–Можно — улыбнулась Марина, не замечая этого обмена взглядами

Джокер улыбался ей, смотрел на неё так, будто весь мир сузился до одного человека, и, казалось, вообще не замечал, что за столом сидят ещё трое. В этом было что–то обезоруживающее и одновременно обидное: он словно выстроил невидимую стену, за которой были только он и Марина. В этот же момент к столику подошёл Витек — одноклассник Комолова, тот самый, который однажды уже встречался с Катей, и не при самых приятных обстоятельствах. Он видел эту сцену: его друг уже с другой, и это его даже удивило

–Ладно, Сань, я побежал — хлопнул он Джокера по плечу, пожимая руку. –Ты подумаешь?
–Да–да. Давай — кивнул Джокер, будто на секунду выныривая из своего уютного пузыря

Витек ушёл, и тишина, повисшая после его шагов, стала чуть гуще, тяжелее

–Ну чего такие вы грустные? — Джокер оглядел всех, будто искренне не понимая, откуда взялось это напряжение. Со стороны казалось, что ему и правда нет дела до чужих эмоций — он просто хотел быть здесь, с Мариной, и чтобы всё вокруг шло по его сценарию
–Меню попроси пожалуйста — голос Арины прозвучал чуть резче, чем она хотела, но она просто пыталась вернуть разговор в безопасное русло, снять это нарастающее давление
–Меню пожалуйста — спокойно повторил Джокер, и официант тут же положил перед ними папки с листами
–А что это за парень только что с тобой был? — Марина, казалось, каждый раз подозревала Джокера в каких–то махинациях, будто боялась, что в любой момент он снова исчезнет в своей прежней жизни. –Я кажется его знаю
–Я тоже его видела — кивнула Арина
–Да и не ты одна — едва слышно добавила Катя, и в её голосе не было злости, только старая, въевшаяся усталость
–Это Витек — пояснил Джокер, сразу, будто хотел пресечь любые домыслы. –Мой одноклассник, предлагал одно дело — он чуть запнулся, поймав взгляд Марины, и тут же добавил. –Никого криминала
–Ладно — кивнула Марина, но в её кивке было не столько доверие, сколько попытка поверить
–А это вы о чем? — Катя вдруг спросила, будто только сейчас поняла, что пропустила какую–то важную часть разговора

Арина закатила глаза, но не со злостью, а скорее от неловкости

–Просто Джокер мне пообещал завязать с криминалом — пояснила Марина, глядя на него так, будто сама пыталась поверить в эти слова
–Значит настолько сильно её любишь — тихо сказала Катя, и в её глазах была не ревность, а какая–то горькая пустота. Ей было обидно не потому, что он выбрал другую, а потому, что ради Марины он менялся, обещал стать лучше, а ради неё, когда они были вместе, ничего такого не делал. Или она просто не замечала?

Повисла тишина. Даже Марина будто застыла, не зная, куда деть руки, как сгладить эту неловкость. Арина смотрела то на Катю, то на Джокера, не понимая, что сейчас важнее — вмешаться или дать им самим разобраться. А Джокер и Катя смотрели друг на друга, и между ними не было слов, но был целый невысказанный разговор. Они будто общались молча, и каждый слышал то, что хотел услышать. Повисла тишина и Марина даже застыла. Арина видела эту сцену не зная что и делать. Джокер смотрел на Катю как и она на него словно оба общались но молча. На самом деле Джокер и правда менялся ради Марины. Но ему от этого не становилось легче. Казалось, будто он теряет частичку себя — не ту, что связана с криминалом, а ту, что позволяла ему просто быть без оглядки, без постоянных «а так можно?», «а это нормально?», «ты не расстроишься?». С Катей он мог быть собой — иногда безрассудным, и она не пыталась его перекроить. Она принимала его таким, какой он есть, и от этого они оба чувствовали себя живыми. Они были счастливы вместе — не идеально, не гладко, но по–настоящему. А с Мариной всё было иначе. Она не хотела зла, не пыталась сломать его — она просто очень хотела, чтобы он был в безопасности, чтобы его не забрали в очередной раз, чтобы он не рисковал. И в этой заботе невольно выстраивались рамки: «не ходи туда», «не связывайся с этими», «давай сделаем по-другому». Джокер соглашался, кивал, обещал но где–то внутри чувствовал, как с каждым таким «я завяжу» будто отрезает кусочек того, кем он привык быть. Катя этого не понимала. Ей казалось, что это доказательство его любви к Марине — и одновременно приговор их с ним прошлому

–Ну как иначе — усмехнулся Джокер, будто это было самое естественное объяснение на свете, и чуть пожал плечами, словно сбрасывая с себя тяжесть этих обещаний
–Ну ясно — тихо отозвалась Катя, и в этом «ясно» не было ни злости, ни крика — только горькая, колючая пустота. –А когда мы были вместе, ты такого ради меня не делал... — она не договорила, но фраза повисла в воздухе, тяжёлая и острая, как осколок

Ей и правда было обидно. Не из ревности, не из желания вернуть прошлое, а из той самой уязвимой части души, которая шепчет: «Значит, я не стоила таких усилий. Значит, я была не настолько важна». Она смотрела на Джокера и видела, как он сейчас старается быть «правильным» для Марины. И это ранило, но говорить об этом даже не могла...