Роковая судьба: вопреки всему

Наступила зима, и снег лежал повсюду — на крышах, на ветках, на тротуарах, будто город накрыли плотным, безжалостно белым покрывалом. Куда ни посмотри — везде только этот холодный, слепящий снег. Катя держалась долго. Она старалась не замечать косых взглядов, сглаживать острые углы, оправдывать себя тем, что «это просто возраст», «она переживает за семью», «ей хочется помочь». Но последней точкой стали упрёки свекрови — они сыпались один за другим, как тяжёлые хлопья, что ложатся и не тают

–Ты не воспитаешь свою дочь, постоянно на работе
–Чистоту не держишь. Вон в углу пыль
–Суп пересолен. Опять не то

Каждое «не так» било точно в самое уязвимое место. И хуже всего было то, что они задержались у них больше чем на месяц. Месяц в этом доме, где каждый её шаг оценивали, каждое движение разбирали по косточкам. И вышло то кто ничего не мог ожидать. Срыв

–То есть я по вашему ничего не умею, так да?! — голос Кати сорвался на крик, который будто расколол застывшую в квартире тишину
–Катя! — Богдан рванулся к ней, хотел схватить за руку, остановить, не дать этому огню вырваться наружу. Но она уже не слышала никого
–Что вы хотите вообще от меня, а?! — её слова звучали так, будто их выталкивала изнутри сама боль, не давая дышать. Крик становился удушающим, как тесный воротник, который наконец–то сорвали — и теперь она кричала, чтобы просто наполнить лёгкие воздухом. –Не так готовлю, да?! Так не ешьте больше в моей квартире! — и в эту секунду она схватилась за край скатерти, рванула ткань на себя, опрокидывая тарелки, чашки, миски — всё полетело на пол с оглушительным грохотом, разлетаясь осколками по комнате

Дальше её уже несло, как шторм, который невозможно удержать. Она металась по гостиной, хватая всё, что попадалось под руку: стул полетел в угол, зеркало треснуло и осыпалось звенящим дождём, стол зашатался, будто и сам был готов сломаться под тяжестью всего

–Не так чисто, да?! Но это не ваше дело!! — выкрикнула она, и в этом «не ваше» было столько отчаяния, что оно звучало как прощание

Богдан снова шагнул к ней, схватил за плечи, пытаясь хоть как–то вернуть её в реальность. Но она резко, почти нечеловечески сильно оттолкнула его, ведь он был главной частью того же давления, которое её ломало

–Не трогай меня!! — прокричала она, и в этой фразе не было ненависти. Там была только пустота: она больше не хотела ни оправдываться, ни объяснять, ни пытаться быть «правильной»

Мебель летала, осколки хрустели под ногами, комната превращалась в руины — и рушилась не только гостиная. Рушилось то хрупкое равновесие, которое Катя так долго пыталась удержать. В какой–то момент всё вдруг стихло. Не постепенно, не с затихающим эхом, а резко — будто кто–то повернул ручку громкости до нуля. Катя замерла посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша, и в этой внезапной тишине звук её собственного дыхания казался оглушительным. Богдан не знал, что делать. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, будто искал в этом движении хоть какую–то опору. Его родители застыли у стены: свекровь — с побелевшими пальцами, вцепившимися в рукав мужа, свёкор — с опущенными плечами, словно пытался стать меньше, незаметнее. Катя медленно обвела их взглядом. Ни дрожи, ни слёз, ни сожаления — только ярость, острая и холодная, как лезвие. Она смотрела не как загнанный человек, а как тот, кто наконец–то нашёл единственно верный шаг

–Вы сегодня уезжаете — произнесла она чётко, разделяя слова, чтобы ни у кого не осталось шанса притвориться, что они не расслышали

И в этих словах не было просьбы, не было мольбы, не было даже намёка на торг. Это была констатация факта, который она сама только что создала. Свекровь открыла рот, будто хотела возразить, но наткнулась на этот взгляд и так же молча закрыла его. Богдан хотел шагнуть к ней, сказать хоть что–то, но понял: сейчас любое слово разобьётся об эту новую, пугающую твёрдость жены. Тишина стала тяжелее самого грохота, который только что сотрясал квартиру. И в ней прозвучало главное: правила изменились. Теперь командовала она. Ночь для Кати вышла до конца ужасной: в квартире ещё звенела тишина после криков и грохота, а внутри у неё всё сжималось от горького понимания, что она сожгла мосты — и пока не знала, как строить новые. А у Джокера эта же ночь будто дышала иначе. Он забрал Марину с работы, и по дороге они болтали о пустяках, и в этом не было ни напряжения, ни попыток что–то доказать. Впервые за долгое время ему было легко

–Я поднимусь? — спросил он, когда они остановились у её подъезда. В голосе не было напора — просто желание побыть с ней ещё немного
–Прости. Давай в другой раз — Марина улыбнулась, но в улыбке сквозила усталость, которую не спрячешь. –Я устала
–Ладно. Давай — спокойно кивнул Джокер. Ему даже не было обидно: он вдруг почувствовал, что спешить некуда. –Мне там тоже нужно кое какие–та вопросики порешать

Марина чуть нахмурилась:

–Что то случилось?
–Да, нет. Все нормально. Решил с одним комерсом торговать металлом

Она вскинула брови:

–Металл? А тебе не будет скучно?
–Нет — Джокер усмехнулся своей привычной усмешкой, в которой всегда пряталась доля иронии. –Прибыльный бизнес скучным не бывает
–Саш, только никакого криминала. Ты обещал — в её словах не было упрёка, скорее тихая просьба человека, которому он стал небезразличен
–Да, не–не — кивнул он, стараясь звучать уверенно. Но где–то на краю сознания царапало одно: ему казалось, что Марина будто пытается его «исправить», собрать заново из осколков прошлого. И от этого становилось неловко: поздно уже чинить, да и не нужно. –Я все помню
–Хорошо — тихо сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать его на прощание. Потом вышла из машины и скрылась в подъезде

Он посидел минуту, потом завёл машину. В груди было не пусто. Не радостно, не восторженно — просто не пусто. И этого пока хватало

***

Утро вышло серым и каким–то особенно пустым: родители Богдана уехали ещё до рассвета, тихо, не прощаясь, будто боялись нарушить хрупкую, звенящую тишину квартиры. Катя почти не удивилась — она чувствовала, что после вчерашнего в этом доме не осталось места для разговоров. Но Богдан явно не собирался мириться с тем, как всё обернулось. Он стоял посреди гостиной, будто пытался удержать рассыпающийся мир, и голос его звучал жёстко, без намёка на мягкость:

–Что это вообще было?

Катя посмотрела на него так, словно видела впервые. В её взгляде не было ни боли, ни слёз — только ледяная ясность, от которой ему вдруг стало не по себе

–А что ты ожидал? — проговорила она спокойно, и от этого спокойствия ему стало ещё страшнее, чем от её вчерашнего крика. –Сам же и виноват

Он даже отшатнулся, будто она ударила его:

–Ты хочешь сказать что я виноват в чём то? — словно он даже не понимал своих ошибок
–А кто я? — Катя покачала головой, и в этом движении было столько усталости, что оно казалось тяжелее любого упрёка. –Избивал меня. Твои родители постоянно упрекали, и тебе было просто плевать что они меня гнобили. Хочешь ещё сказать что не виноват?
–Да с тобой вообще не о чем говорить — рявкнул он, пытаясь спрятать растерянность за злостью

Катя лишь усмехнулась — коротко, горько — и пошла к шкафу. Она достала пальто, начала надевать его с той размеренной, пугающей неторопливостью человека, который уже всё решил

–Раз не о чем, подавай на развод. Что я ещё могу тебе сказать?

Она застегнула пальто, наклонилась, чтобы надеть обувь, и каждое её движение было как гвоздь, вбиваемый в крышку их общей истории

–И подам! — выкрикнул он ей вслед, сам не понимая, зачем говорит это, но чувствуя, что должен хоть как–то перекрыть её холодное спокойствие

Дверь хлопнула, отрезав его слова. И только тогда, в наступившей тишине, он вдруг осознал, что произнёс. Развод? Да о чём вообще речь? Да ни за что в жизни... но слово уже вылетело, тяжёлое, острое, и теперь висело в воздухе, как лезвие, готовое упасть

***

Уже в отделе Катя вошла в кабинет Завьялова уже собранной, почти отстранённой. Впервые за долгое время она сказала то, о чём столько думала, и эта высказанная правда будто сняла с неё тяжёлый груз — теперь внутри была не пустота, а странная, звенящая тишина

–На стакане и бутылке из комнаты жертвы — говорил Артем. –Обнаружены отпечатки пальцев Одинцова Кирилла Андреевича
–Получается что кровью было написано первые три буквы имени Одинцова — проговорил Завьялов, соединяя детали в одну линию. –Кир

Арина не выдержала:

–Роман Евгеньевич. Ну вы же не думаете что Одинцов мог убить
–Вообще то у него взрывной характер — выдал Карабицын. –Это известно
–Ну и что? Вы же понимаете что это бред
–Так подожди Гордеева — спокойно, но твёрдо оборвал Завьялов. –Продолжай Артем

Артём будто не замечал накаляющихся эмоций:

–Выстрелы были произведены из ПСС — пистолет самозарядный специальный. Калибр 7,62. Используется спецслужбами. Обеспечивает практически бесшумную стрельбу
–Вот поэтому никто не слышал выстрела — понял Карабицын, и напряжение в комнате стало плотнее
–Одинцов если я не ошибаюсь имеет отношение к спец службам — добавил Скворцов
–Не ошибаешься — кивнул Завьялов, его голос звучал как удар молотка, ставящего печать на каждом факте. –Телефон жертвы проверили?
–Так точно — отчеканил Вьюгин. –За весь вчерашний день было совершено пять вызовов. Утром — абонент у мамы, днём — жена, последние два — у «Страйк». Ну и девушке по вызову, соответственно, она и обнаружила тело
–А на кого зарегистрирован номер?
–На Одинцова Кирилла Андреевича

В кабинете повисла тишина. Катя молчала, не зная, что сказать. Она смотрела на Арину: та будто пыталась удержать равновесие на краю пропасти

–Так. Карабицын сообщить родственникам, выяснить цель приезда в Петербург. Одинцова задержать, все свободны. Работайте 

Приказ прозвучал как финальный аккорд. Катя вышла из кабинета следом за остальными, чувствуя, как тишина внутри неё начинает дрожать — от понимания, что теперь ни у кого не будет права закрывать глаза на правду. Дело становилось всё страннее: выяснилось, что у Кирилла был сослуживец по фамилии Кириллов, а жену звали Кира. Три буквы «Кир» и они уже не казались случайностью — они складывались в зловещий узор из имён и совпадений, которые тянули за собой прошлое Одинцова. Расследование шло дальше, но в этот же момент жизнь сделала резкий поворот совсем в другой части города. Джокер работал теперь без прямой опоры на Ворона, с новым человеком, и ему нужно было получить добро от самого Вениамина Сергеевича — согласие на «землю», на территорию, которую они собирались брать под контроль. Ворон не сразу пустил его к себе: он знал, что его заказали, но всё же впустил. И не прогадал лишь наполовину: едва переговоры начались, в комнату ворвался человек и открыл огонь. В ту же секунду Джокер метнулся в сторону, инстинкт сработал раньше мысли. Пуля влетела в Ворона, и после побега следующий в кого попали был Питон — тот рухнул, хватаясь за плечо, лицо исказилось от боли. Джокер, не теряя ни секунды, рванул к выходу, выскочил за ворота и, глотая холодный воздух, тут достав телефон:

–Двоих ранили! Огнестрел

Шрам уже нёсся по двору, за стрелком. Его шаги гулко отдавались в тишине, которая наступила после выстрелов, но тот улизнул. Для Джокера эта тишина была громче любого шума: она означала, что время кончилось. Теперь оставалось только действовать. Скорая приехала быстро — сирены ещё не успели затихнуть, а Ворона уже укладывали на каталку. Он держался, но по тому, как тяжело он дышал, было ясно: дело серьёзное

–Ворон, извини — Джокер шагнул ближе, голос звучал глухо, будто каждое слово давалось с усилие. –Это реально мой косяк. Я эту тварь найду — живым или мёртвым
–Живым. Саша живым — прохрипел Ворон, хватая воздух, как будто каждое слово стоило ему куска жизни. –Мне надо знать, кто меня заказал
–Я понял. Сделаю
–Только не лезь на рожон! — процедил Ворон, и это были его последние слова, прежде чем двери скорой захлопнулись, отрезая его от улицы, от людей, от всего, что ещё можно было удержать

Машина рванула с места, увозя с собой не просто раненого авторитета — она увозила центр их мира, и теперь этот мир нужно было удержать, пока он не рассыпался. Тут же к Джокеру подошли люди Ворона — не как к чужому, не как к временному, а как к тому, кто знает, как держать удар

–Давай двоих в больницу — отрезал Джокер, уже переключаясь из состояния вины в режим работы — жёсткий, цепкий, без лишних эмоций. –Чтобы от палаты ни на шаг. И двоих — в отель. Вряд ли он там появится, но на всякий случай
–Хорошо, сделаю — Шрам кивнул, не споря, не задавая лишних вопросов. –А ты тогда пробей этого коммерса. По братве там, по нашим
–Откуда звонок вообще поступил?
–Из Москвы кто то позвонил. Не знаю кто

И в этом «не знаю» было самое страшное: враг был где–то там, за горизонтом, в городе, который казался слишком большим, чтобы его найти, и слишком близким, чтобы чувствовать себя в безопасности. Полицию сразу же вызвали и уже сами опера тоже вели это дело и сам Джокер обратился к Завьялову понимая что нужно действовать сегодня как никогда. Катя вернулась домой, и первое, что она почувствовала, — не тишину квартиры, а её тяжесть. Воздух был густым, будто пропитанным невысказанными словами. И тут из комнаты вышел Богдан. Видно было, что он весь день прокручивал в голове их утренний разговор, пытался найти в нём хоть одну лазейку, чтобы всё вернуть

–Ну и что не хочешь со мной поговорить? — он произнёс это не как упрёк, а как просьбу человека, который до последнего цеплялся за соломинку

Катя остановилась у вешалки, не снимая пальто. Она смотрела на него не с ненавистью, а с какой–то усталой отстранённостью, будто перед ней стоял не муж, а чужой человек, которого она когда–то знала

–Я уже все сказала

Он будто не услышал. Или не захотел услышать

–То есть готова так просто развестись? — в его голосе звучало неподдельное неверие, как будто само слово «развод» было из другого языка, не из их жизни
–Да — ответила она спокойно, и в этом спокойствии было больше окончательности, чем в любом крике. –Я больше не могу притворяться, делать вид что у нас хорошая семья. Мы живем лишь как соседи не больше, ты избивал меня каждый день до беременности хотя и во время мог поднять руку, но мне это надоело. Поэтому развод и никак по другому

Богдан побледнел, будто она ударила его, но не кулаком, а чем–то гораздо более точным — правдой

–А Мия? — он выговорил имя дочери, как будто это был последний аргумент, который мог её остановить
–А что Мия? Она останется со мной. Ты сможешь с ней видеться. Всё будет по–честному. Ведь я же не ты

В его глазах вспыхнула ярость — не от гнева, а от бессилия

–Ну какая ты же все–таки тварь! — выкрикнул он, и слово прозвучало как выстрел в замкнутом пространстве

Катя чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к чему–то далёкому, и кивнула:

–Ничего нового не услышала. Завтра подаю на развод

Она прошла мимо него, не глядя, и закрыла за собой дверь комнаты. А он остался стоять посреди коридора, сжимая кулаки и понимая: он только что потерял не просто жену — он потерял дом. Утро выдалось серым, как и все дни, что тянулись один за другим. Катя не стала откладывать: перед работой зашла в ЗАГС, будто хотела поставить точку до того, как день успеет нагрузить её новыми обязанностями и чужими ожиданиями. Женщина за стойкой смотрела на неё спокойно, без любопытства — столько таких пар прошло через её окошко, что чужие драмы стали просто строками в журнале

–У вас есть общий ребёнок — произнесла она буднично, будто цитировала строчку из инструкции. –По закону даём месяц на раздумья

Катя кивнула, не пытаясь ничего объяснять. Ей не нужно было оправдываться, не нужно было доказывать, что она всё взвесила. Она знала: этот месяц ничего не изменит

–Хорошо — сказала она ровно, принимая бумагу, которую протянула сотрудница

Внутри не было ни облегчения, ни радости, ни даже горечи. Только холодная ясность: она делает то, что должна. Пусть месяц пройдёт, пусть время тянется, пусть кто–то надеется, что она передумает. Но она не передумает. Выйдя на улицу, Катя плотнее запахнула пальто. Ветер швырнул в лицо горсть колючего снега, но она даже не поморщилась. Впереди ждала работа, допросы, улики — всё то, где факты не лгут и не пытаются сделать вид, что всё хорошо. И это было ей сейчас ближе, чем любые пустые надежды