Роковая судьба: вопреки всему

На следующий день. Оперативники же нашли тот самый красный блокнот и все указывало на любовницу Клищева, и явно куртка Джокера была чиста, ответ был ясен и произошло задержание. На допросе та все признала и уже отпустили Джокера по выходу он помнил слова Кати «все равно» и вдруг заметил Марину как тут же подошел к ней

–Ну что пойдешь со мной в кино? Попкорн, мягкие диваны — Джокер старался говорить легко, будто это просто приглашение на обычный вечер, а не попытка доказать себе и всему миру, что он может начать заново
–Комолов зачем тебе это? — Марина смотрела на него внимательно, без кокетства, будто пыталась разглядеть, что прячется за этой привычной бравадой
–Ну ты мне нравишься — выдохнул он, и в этом признании прозвучала настоящая, не приукрашенная правда. Только сердце при этом всё равно тянулось к Емельяновой, как бы она его ни ранила, как бы ни отталкивала
–Нравлюсь? А Катя, что уже нет? — Марина не пыталась задеть, она просто не умела ходить вокруг да около
–А при чем здесь она? — Джокер дёрнул плечом, но вышло неестественно, слишком резко
–Я вижу, как ты на неё смотришь. Вроде зовёшь меня, а глаза от неё оторвать не можешь. И как это называется?

Джокер замер, будто только сейчас услышал себя со стороны. И понял, что она права: он и правда всё время искал взглядом Катю, ловил её движения, интонации, даже то, как она отворачивалась, чтобы не встречаться с ним глазами

–Слушай с ней у меня все — сказал он твёрдо, но голос подвёл, прозвучал глухо, без уверенности

Марина помолчала секунду, будто взвешивала его слова, а потом тихо, без злости, произнесла:

–Ты сначала в себе разберись

И ушла, не оглядываясь, оставив его одного посреди улицы, где вдруг стало слишком шумно и слишком пусто одновременно. Улыбка сползла с лица Джокера в ту же секунду, как Марина скрылась за переулком. Он стоял, чувствуя, как эта простая фраза бьёт сильнее любой ссоры. Она не кричала, не обвиняла, не пыталась удержать — она просто сказала правду, которую он сам не хотел слышать. Ему и правда нравилась Марина: её спокойствие, её умение не требовать лишнего, её тихая доброта. Но эта доброта сейчас казалась ему чужой, потому что не могла заполнить ту пустоту, которую оставляла Катя. Он закрыл на мгновение глаза. Четыре года он носил эту боль, четыре года ждал хоть какого–то знака, хоть слова, которое дало бы ему право надеяться. А теперь он хотел, чтобы Катя почувствовала то, что чувствовал он: эту тянущую, выматывающую пустоту, когда ты тянешься к человеку, а он каждый раз делает шаг назад

***

Катя вошла в квартиру и сразу почувствовала, как стены будто сдвинулись. В прихожей громоздились знакомые чемоданы, на вешалке висели куртки родителей Богдана, а из кухни доносился бодрый голос свекрови: «Так, тут у нас баночки с вареньем, их надо на нижнюю полку — у Кати там всегда всё не по порядку!». Мия, её полугодовалая дочка, сидела в манеже и радостно тянула ручки к дедушке: «Ба–ба!» Свёкор улыбался, возился с погремушкой, будто это он тут главный по счастью. Богдан стоял у двери в комнату, будто караулил момент, когда можно будет шепнуть ей хоть слово. Поймав её взгляд, он виновато пожал плечами: «Они сказали — просто проведать. А потом вдруг: „Да мы на месяцок, поможем!"» Катя застыла с сумкой в руке. Она так хотела сегодня всё сказать: спокойно, без криков, твёрдо. «Я решила подать на развод. Это не шутка. Я точно знаю, чего хочу». Но теперь эти слова застряли где–то внутри, потому что говорить такое при родителях мужа было немыслимо

–Катюша, ты чего стоишь? — свекровь выскочила из кухни, вытирая руки о полотенце. –Устала небось! Сейчас я тебе суп разогрею, ты посиди, отдохни
–Спасибо, я не голодна — Катя старалась говорить мягко, чтобы не обидеть, но голос всё равно звучал отстранённо
–Да как же не голодна! Ты с утра ничего не ела, я же знаю! — свекровь махнула полотенцем, будто отгоняя саму мысль о том, что кто–то может отказаться от её заботы. –Мы тут с папой решили: поживём месяц, поможем с Мией. Ты же работаешь, устаёшь

«Не месяц — горько подумала Катя. –А пока не убедятся, что мы снова „семья". Пока не заставят меня сделать вид, что ничего не рушится»

Мия захныкала, и свекровь тут же метнулась к ней:

–Ну–ну, маленькая, бабушка тут! Сейчас мы тебе кашку дадим...
–Подождите какой ещё месяц? С чего это помощь ваша? — Катя не просила, она требовала объяснений, и в этом требовании слышалась усталость человека, который слишком долго терпел
–Так мы же семья должны помогать, тем более вы оба всегда на работе — мама Богдана говорила с той интонацией, которая не терпит возражений: «мы взрослые, мы знаем, как лучше»
–Так у нас есть няня — спокойно, почти отстранённо ответила Катя. –У неё график, у нас договорённости. Мы не просили помощи на месяц
–Да что за бред? — снова усмехнулась свекровь, и эта усмешка обожгла сильнее крика. –Лучше бабушки не будет. А няня... ну, это же не своё, не родное

Катя посмотрела на Мию, которая, почувствовав напряжение. И вдруг Катя поняла: она не будет оправдываться за свою жизнь перед теми, кто даже не пытается её понять

–Богдан пойдем–ка в комнату — она махнула рукой, не повышая голоса, но так твёрдо, что он сразу послушался. Дверь закрылась, и тишина в комнате показалась почти оглушающей после кухонного напора. –Это что ещё такое? — Катя говорила шёпотом, но в этом шёпоте звенела ярость — будто она сжимала слова в кулаке, чтобы не выкрикнуть их на всю квартиру и не напугать Мию. –Они просто приехали, поставили чемоданы и объявили: «Мы тут на месяц». Меня даже не спросили!
–А в чём проблема? — Богдан потёр виски, будто пытался стереть усталость, а не услышать её слова. –Ну, поживут немного... они же хотят как лучше
–В чём проблема? — она чуть наклонилась вперёд, словно пыталась докричаться до него сквозь толстую стену. –В том, что меня ставят перед фактом! В том, что мою жизнь, мои планы, моё право решать, что происходит в моём доме

Богдан поморщился, будто от этих слов стало физически неприятно

–Да ладно, не делай из этого трагедию. Это же мои родители. Они не со зла. Просто привыкли всё контролировать

Катя резко выдохнула, и в этом выдохе было столько горечи, что он должен был бы её услышать. Но не услышал

–Привыкли контролировать? — повторила она тихо. –А я не привыкла, чтобы меня не замечали. Чтобы моё «нет» автоматически превращалось в «ну ладно, раз уж приехали»

Он хотел что–то сказать, но вместо этого только махнул рукой:

–Ну, неделя–две, и они уедут. Перетерпишь

Эти слова ударили сильнее любого крика. «Перетерпишь». Как будто её возмущение — это просто неудобство, вроде сквозняка, который можно потерпеть

–Для тебя это нормально, да? — голос Кати стал совсем тихим, почти безжизненным. –Твои родители делают, что хотят, а я должна просто кивать и улыбаться. Потому что это твои родители. Остальное неважно

Богдан замер, будто только сейчас понял, что она не капризничает, а говорит о чём то по–настоящему важном. Но вместо того чтобы попытаться её понять, он снова ушёл в привычную оборону:

–Ты просто устала. Давай не будем сейчас обо всём этом...
–Именно сейчас — она покачала головой. –Потому что если не сейчас, то когда? Когда они начнут решать, где Мие спать? Когда будут говорить, что няня — это «бред», а я — недостаточно хорошая мать?
–А ты что думаешь, хорошая мать? — Богдан выпалил это резко, будто слова сами прорвались сквозь все попытки держаться спокойно
–Чего? — Катя отшатнулась, будто он физически толкнул её. В этом «чего» не было ни злости, ни сарказма — только чистое, оглушённое непонимание
–А то, что ты 24/7 на работе. По–твоему, это нормально? — он уже не мог остановиться: напряжение вечера, давление родителей, её непреклонность — всё это слилось в одну горькую волну, и он направил её на неё. Вновь
–Ты сейчас серьёзно? — голос Кати стал тихим, и от этого тишина в комнате сделалась звенящей
–В полном — отрезал он, будто рубил верёвку, которая связывала их в этот вечер. –В общем, это мои родители, и они будут здесь столько, сколько хотят

Катя стояла, не шевелясь, видя лишь чужого человека. Не более

–Знаешь — сказала она наконец, очень ровно, хотя внутри всё дрожало. –Я не буду оправдываться. Ни за работу, ни за то, сколько времени провожу с Мией. Я делаю всё, что могу. А если этого недостаточно... ну, значит, недостаточно. Но я не позволю тебе или им делать из этого повод, чтобы стереть меня как личность в этом доме

Богдан хотел что–то сказать, но слова застревали: он сам чувствовал, что перегнул, но гордость и усталость не давали сделать шаг назад

–Я просто... — начал он, но она покачала головой
–Не надо. Не «просто». Ты сказал то, что сказал. И выбрал то, что выбрал. Да и я тоже сделала свой выбор — Катя произнесла это тихо, но так твёрдо, что звук будто отрезал всё лишнее. Не оборачиваясь, она вышла из комнаты и, проходя через гостиную, на секунду замерла: родители Богдана что–то оживлённо обсуждали, свекровь раскладывала по полкам банки, будто уже считала эту квартиру своей, а дочка в манеже тянула ручки к дедушке и радостно гулила. Этот чужой, навязанный уют вдруг показался Кате не заботой, а клеткой, стены которой становились всё плотнее. Она резко развернулась и снова посмотрела на Богдана, который так и остался стоять в дверном проёме, ничего не понимая

–Что за выбор? — не понял Богдан, будто она сказала фразу на незнакомом языке

Вечер и правда был шумным. Свекровь без остановки что–то рассказывала, свёкор то и дело подливал чай, будто от количества выпитого зависело, насколько «своей» станет эта квартира. Мия, переутомлённая чужим вниманием, то радостно гулила, то вдруг морщилась и тёрла глазки, будто сама не понимала, куда делся привычный тихий вечер.
Катя сидела на краешке дивана, держа дочку на коленях, и чувствовала себя здесь чужой. Она механически кивала, говорила «да», «спасибо», «очень вкусно», но слова будто не принадлежали ей — она просто выдавала их, чтобы не нарушать этот старательно выстроенный уют. А внутри всё сжималось от одной мысли: она не должна здесь оправдываться. Не должна улыбаться, когда хочется закричать. Богдан сидел напротив, изредка ловил её взгляд и тут же отводил глаза, будто боялся увидеть в них то, что не хотел признавать. Он не пытался её защитить, не пытался утихомирить родителей, просто... плыл по течению. И в этом молчании было больше предательства, чем в любых криках. Когда дочка окончательно разнылась, Катя встала, прижимая её к себе

–Ей пора спать — сказала она спокойно, но голос прозвучал твёрже, чем раньше. –Она устала
–Да–да, конечно, я сейчас всё приготовлю — тут же вскочила свекровь. –Я сама её уложу, я столько внуков укладывала, знаю, как надо
–Я сама — Катя чуть повысила голос, и это прозвучало как граница, которую она наконец решилась провести. –Спасибо, но я сама уложу свою дочь

В комнате на секунду стало тише. Родители Богдана переглянулись, будто столкнулись с чем–то непривычным — с простым «нет». Катя ушла в детскую, закрыла дверь, и тишина здесь была не облегчением. Она уложила Мию, подоткнула одеяльце, долго смотрела, как дочка, наконец успокоившись, медленно закрывает глаза. И только тогда позволила себе выдохнуть. Ночь опустилась на квартиру, и шум наконец стих. Родители Богдана уснули прямо в гостиной — свекровь тихо похрапывала под пледом, свёкор замер в кресле, будто и во сне продолжал сторожить этот свой, навязанный порядок. В доме повисла тяжёлая тишина, в которой каждый звук казался слишком громким: скрип половицы, тиканье часов, осторожные шаги Кати по коридору. Она зашла в их с Богданом спальню, стараясь не шуметь, будто сама боялась спугнуть эту хрупкую паузу. Богдан уже лежал с закрытыми глазами, но Катя знала — он не спит. Просто прячет лицо в темноте, потому что не знает, что сказать. Катя села на край кровати, не раздеваясь, только стянула резинку с волос, и те тяжёлой волной упали на плечи. В комнате пахло привычным — её одеколоном, цветочным порошком, чем–то своим, когда–то родным. И от этого было ещё тяжелее: будто она прощалась не с человеком, а с целой жизнью, которая теперь казалась чужой. Богдан не стал говорить с Катей после все же уснув, а вот Катя только в 02:45 ведь никак не могла успокоиться что приехали его родители. В какой–то момент Катя просто сдалась. Плечи опустились, голова склонилась набок, дыхание стало ровным. Сон пришёл не как облегчение, а как передышка — тяжёлый, без сновидений, тот самый сон, когда тело просто отказывается дальше держать напряжение

***

Утро выдалось серым и каким–то особенно будничным — будто город нарочно старался выглядеть как обычно, чтобы хоть немного уравновесить ту странную, перекошенную реальность, в которой проснулась Катя. Няню она отменила ещё ночью, когда в полудрёме поняла: спорить утром будет невыносимо. А свекровь, конечно, не упустит шанса сказать: «Да зачем эти траты, когда бабушка тут!» — и в этих словах будет столько уверенности в собственной правоте, что любое возражение прозвучит как неблагодарность. Поэтому Катя просто набрала сообщение няне: «Сегодня не надо, спасибо», отправила и тут же выключила звук, будто этим жестом могла приглушить и все остальные разговоры, которые ей предстояло выдержать. Работа шла, и за ней и дни и вот прошло два дня, разговор о разводе Катя никак не могла поднять. С наступлением нового дня Емельянова сразу же убежала на работу даже не потому что сама этого хотела, а было новое дело и майор сразу же вызвал её и по взгляду свекрови было ясно, та недовольна

–Отпечатки скотча были ещё обнаружены на груди жертвы — докладывал Цветков. –Предполагаю что на груди у него мог быть закреплен микрофон

Подполковник нахмурился:

–Прослушка? Что это за шпионские игры?
–И ещё — не дожидаясь реакции, продолжил Цветков. –В пищеводе у жертвы были обнаружен микрочип. Может быть он его проглотил чтобы тот не достался преступникам
–Может его пытали из–за этого микрочипа? — майор нахмурился, будто пытался удержать в голове сразу несколько сценариев. –Но кто?
–Вчера около восьми вечера — говорил уже Вьюгин. –На записи камер на стройке засветилась машина Ворона
–Интересно — пробормотал подполковник, и в комнате будто стало тише. –Если рассматривать профессиональный мотив, жертва кто? Кем он мог быть?
–Частный детектив — предположила Арина
–Сотрудник под прикрытием — догадка Вьюгина
–С микрофоном на груди? Вряд ли он был бы в одиночку — подполковник скептически хмыкнул

Катя, до этого молчавшая, тихо произнесла:

–Журналист тогда

Марина подхватила мысль:

–Кстати возможно. А пальцы ему отрубили чтобы он не мог писать
–Журналист — Завьялов вдруг замер, будто картинка сложилась. –Лицо то знакомое
–Это Андрей Молотов — посмотрев на фотографию узнала Арина. –Его мама написала заявление что он пропал два дня назад
–Так троица сыщиков — подполковник обвёл взглядом троицу девушек:. –Сообщите матери, ну и хорошо бы её сразу опросить. Вьюгин — к Ворону. Цветков — тряси спецов: нам срочно нужна информация по этому чипу

Оперативники сразу начали работать как и сказал им четко, давая понять подполковник что нужно работать быстро