Роковая судьба: вопреки всему

Утро было тихим — таким обманчиво спокойным, будто город нарочно притворялся, что ничего не случилось. Катя просто собрала сумку, накинула пальто, тихо прикрыла за собой дверь, не оглядываясь. В подъезде пахло старым деревом и чем–то неуловимо печальным, но она шла вниз по лестнице, не замечая ни запаха, ни скрипа ступенек. В голове было пусто, ровно, как будто она наконец–то выключила какой–то надоевший, гремящий внутри шум. Она знала: Богдана не изменить. Не сегодня, не завтра, не через год. И эта мысль, вместо того чтобы резать, вдруг принесла странное, холодное облегчение. Не надежду, нет. Просто понимание: дальше она будет идти, опираясь только на себя. Марина тем временем шагала по улице, вдыхая прохладный утренний воздух, стараясь не думать о вчерашнем вечере, о Петином взгляде, о том, как всё запуталось. Она уже подходила к отделению, когда её окликнули:

–Марина сядь, есть разговор

Она обернулась. На скамейке у входа сидел Дима — её отец. Лицо у него было усталым, будто он всю ночь не спал, а теперь наконец решился сказать то, что давно копилось внутри

–Что то случилось? — Марина подошла, но садиться не торопилась. Внутри уже шевелилось нехорошее предчувствие
–Петя мне все рассказал — тихо произнёс Дима, глядя не на неё, а куда–то вперёд, на серые плиты тротуара. –Про тебя и Комолова

Марина чуть нахмурилась, пытаясь подобрать слова, чтобы всё объяснить, чтобы он не делал поспешных выводов. Но Дима не дал ей и рта раскрыть

–Ты вообще знаешь. кто он такой? — голос его дрогнул, но не от слабости, а от сдерживаемой злости. –Ну конечно, знаешь. Жестокий человек. Ты знаешь, сколько он убил и покалечил? Ты уверена, что никто из этих людей, из их родственников, не захочет ему отомстить?
–Пап, я взрослый человек и сама решаю что мне делать — спокойно, но твёрдо ответила Марина. Она не хотела ссориться, но и позволять собой командовать не собиралась

Дима резко поднял на неё глаза, и в них было столько боли, что Марина невольно замерла

–Марин, скажи, а ты знаешь, что Комолов и Катя встречались?
–Что? — это слово вырвалось у неё само, без раздумий. Она действительно не знала. Все в Охте знали про Катю и Джокера, про их долгую, громкую историю
–А ты не знала? — горько усмехнулся Дима. –Так вот знай. И знаешь ли ты что он её предал? Что мы с Ариной её собирали по крупицам лишь бы она забрала свой рапорт об увольнении

Марина покачала головой, чувствуя, как земля будто уходит из–под ног

–Пап, может, все не так плохо было, как ты думаешь...
–ОН ЕЙ ИЗМЕНИЛ МАРИНА!! — Дима почти выкрикнул это, и несколько прохожих обернулись, но ему было всё равно. –Ты хоть знаешь, что он с ней сотворил? Сколько она плакала, не ела ночами, ходила как тень? А потом он ещё и мешал ей жить спокойно. Ему даже не мешало, что у неё появился парень, потом муж. Он словно не давал ей дышать. И только когда она родила, он отстал. А знаешь почему?

Он замолчал, сжал кулаки, будто пытался удержать в себе эту ярость, которая рвалась наружу

–Я догадываюсь — выдохнул он. –Он просто на тебя переключился

Ссора шла и дальше бы если бы Диме не позвонили и Марина бы не убежала. Работа шла сегодня в спокойном русле но Марина не как не могла забыть про то что Катя с Джокером встречались этого она не знала единственная и почему же Катя ничего не сказала Марине? Ответа не было и нужно узнать у самой Кати. Кабинет был тихим, только где–то в коридоре гудела вентиляция да изредка хлопала дверь. Катя сидела за столом, перекладывала бумаги из одной стопки в другую — не потому, что в этом был смысл, а потому, что рукам нужно было за что–то держаться. В дверь постучали, и вошла Марина. Она остановилась на пороге, будто не решалась зайти до конца, будто боялась нарушить эту хрупкую тишину

–Кать? — тихо позвала она
–Да? — Катя подняла на неё глаза. И сразу поняла: что–то не так. Марина стояла, смотрела куда угодно, только не прямо. Напряжённая, как струна, готовая вот–вот лопнуть
–А можно кое что спросить? — голос у Марины чуть дрогнул

Катя спокойно кивнула:

–Спрашивай

Марина сделала шаг вперёд, потом ещё один, подошла к столу, но садиться не стала

–А правда что ты с Джокером встречалась? — выпалила она, будто боялась, что если будет тянуть, то вообще не сможет спросить

Катя замерла. На секунду мир будто сжался до этой точки: до кабинета, до стола, до Марины, которая смотрела на неё с такой смесью тревоги и вины, что становилось тяжело. Потом она медленно кивнула:

–Правда
–А сколько вы были вместе? — Марина всё ещё не могла посмотреть ей прямо в глаза, но вопрос задала, и в нём была не просто праздная любознательность — в нём было что–то большее, что–то, от чего внутри всё сжималось
–Два года — спокойно ответила Катя. Голос звучал ровно, без надрыва, но в этом спокойствии было столько выстраданной силы, что оно казалось почти тяжёлым

Марина наконец подняла взгляд:

–А почему ты ничего мне сказала? Ведь я ходила с ним на свидание

Катя чуть склонила голову, будто примеряла на себя этот вопрос, пыталась понять, как на него ответить, чтобы не сделать больно ни себе, ни Марине

–А что говорить? — тихо произнесла она. –У меня своя жизнь. Муж, дочка. Сама же знаешь. Прошло почти четыре года

Марина кивнула, будто пыталась уложить это в голове, но слова не хотели складываться в понятную картину

–То есть ты не будешь против если я с ним буду встречаться? — спросила она, и в этом вопросе было столько надежды и страха одновременно, что он прозвучал почти как просьба о разрешении, о благословении, которого Катя не имела права давать

Катя на мгновение закрыла глаза. Внутри что–то дёрнулось, остро, болезненно, как старая рана, которую случайно задели. Но она тут же взяла себя в руки

–Нет — тихо ответила она, опуская глаза, чтобы Марина не увидела в них эту боль, не почувствовала себя виноватой
–Ну хорошо — выдохнула Марина, и в этом выдохе было столько облегчения, что становилось почти горько. –Кстати мы сегодня с ним идем гулять после работы
–Хорошо — снова сказала Катя. Простое слово, короткое, без украшений. Оно не значило «я рада», не значило «мне всё равно». Оно значило только одно: «я справлюсь»

Вечер накрыл центр города мягким, чуть влажным сумраком — фонари зажигались один за другим, отражаясь в мокром асфальте, будто кто–то рассыпал по улицам золотые монеты. Джокер шёл рядом с Мариной, в его привычной, чуть небрежной походке не было ни напряжения, ни желания казаться кем–то другим. В руке у Марины был огромный букет — пышные, тяжёлые цветы, от которых пахло весной даже посреди этой серой, уставшей от дождей осени

–Спасибо тебе за вечер — тихо сказала Марина, глубоко вдыхая этот запах, словно хотела запомнить момент. –Честно говоря я так давно не гуляла по центру города

Джокер чуть улыбнулся, не широко, а так, по–своему, с этой его фирменной полуулыбкой, в которой всегда пряталось что–то ещё — то ли ирония, то ли тень какой–то старой усталости

–Да не за что обращайся

Марина на секунду замолчала, будто подбирала слова, которые никак не хотели складываться в правильную фразу. Потом всё же решилась:

–Слушай, а правда что ты изменил Кате?

Джокер резко остановился. Прямо посреди тротуара, так, что прохожий задел его плечом и буркнул что–то недовольное, но Джокер даже не обернулся. Он смотрел на Марину так, будто она только что швырнула ему в лицо не вопрос, а камень

–Так стоп — голос прозвучал твёрже, чем он хотел. –Зачем ты сейчас это спрашиваешь?
–Просто мне папа рассказал об этом — пояснила она, чуть опустив глаза, будто стыдясь, что приходится ворошить чужое прошлое. –Я вообще не знала, что ты с Катей встречался

Джокер хмыкнул, но в этом звуке не было веселья

–А ну понятно — снова усмехнулся он, уже спокойнее. –Нет. Я ей не изменял
–А почему тогда папа сказал
–Потому что Катя так ему сказала

Марина нахмурилась, пытаясь уложить это в голове, но пазл не сходился

–А почему она так сказала?

Джокер на секунду прикрыл глаза, будто перед внутренним взором пронеслась та самая ночь, когда всё рухнуло. Та мутная, тёмная история, в которой было слишком много чужих интересов, слишком много лжи и слишком мало времени, чтобы всё объяснить

–Если в целом — там мутная история — наконец произнёс он, подбирая слова так, чтобы не сорваться, не выплеснуть всю эту горечь, которая до сих пор иногда накатывала волной. –Коротко: меня подставили. А Катя... Катя не захотела слушать. Просто не поверила. И мы с ней расстались

Марина кивнула, не настаивая, не требуя подробностей, за что Джокер был ей благодарен

–Ясно — тихо сказала она. –Но знаешь я сегодня с ней говорила и она сказала что не против наших отношений

Эти слова ударили неожиданно. Не больно, не резко, а как–то глухо, словно кто–то постучал в старую, давно запертую дверь. Джокер на секунду замер, будто пытался поймать хоть намёк на ревность, хоть тень обиды, хоть что–то, что сказало бы: «Мне не всё равно». Но там не было ничего. Только спокойная, ровная правда

–То есть она не против? — переспросил он, и в этом вопросе прозвучала та самая боль, которую он давно старался не показывать. Он ведь где–то в глубине души всё ещё надеялся, что, может, хоть немного Кате будет неприятно. Хоть капля ревности, хоть намёк, что он для неё не просто страница, которую она закрыла и больше не открывает. Но нет

Лицо Джокера чуть изменилось — будто с него стёрли привычную маску лёгкости, и на мгновение проступила настоящая усталость. «Ну хорошо, Емельянова, как скажешь» — пронеслось у него в голове. –«Ты начала свою жизнь тогда, и я тоже». Он снова пошёл вперёд, чуть замедлив шаг, чтобы Марина могла идти рядом.

–Ладно — спокойно произнёс он. –Если она не против, значит, не против. Главное, чтобы тебе было спокойно

Марина посмотрела на него, пытаясь понять, не ранили ли её слова, не сделала ли она что–то не так. Но Джокер снова улыбался своей привычной улыбкой, и в ней уже не было ни горечи, ни обиды — только эта его вечная, непробиваемая уверенность, что всё будет нормально. Даже если внутри что–то тихо, почти неслышно, надломилось. Они шли дальше, мимо витрин, мимо уличных музыкантов, мимо людей, которые спешили домой, к своим обычным, простым радостям. И город вокруг жил своей жизнью, не замечая, сколько историй прячется в каждом шаге, в каждом взгляде, в каждом «не против», которое звучит как прощание. После он довез её до дома и сам же Джокер вернулся в свою квартиру, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Звук прокатился по пустым комнатам, отразился от голых стен и стих, оставив после себя только гулкую тишину — такую, что в ней становилось слышно, как внутри всё рвёт на части. Он сбросил свое пальто на спинку стула, не глядя, прошёл на кухню, достал бутылку, плеснул в стакан, но так и не притронулся. Рука замерла на полпути, пальцы сжались вокруг стекла до побеления костяшек. Злость накатывала волнами, горячая, едкая, смешиваясь с обидой, которую он давно запретил себе чувствовать. Ему было больно от того, что Кате будто и правда плевать. Что она могла бы хоть немного... хоть самую малость дать понять, что ей не всё равно. Могла бы чуть нахмуриться, отвести взгляд, сказать что–то резкое, выдать эту самую ревность, которая хоть и злила бы, но одновременно доказывала: она помнит. Она чувствует. Он для неё — не просто строчка в старой истории, которую она закрыла и больше не открывает

–Не против — прозвучало в голове ровным, спокойным голосом. И от этого «не против» становилось хуже всего. Это было не разрешение. Это было окончательное «ты свободен». –Да чтоб тебя, Емельянова... — тихо, сквозь зубы, бросил он в тишину комнаты

И тут же сам себя одёрнул: не время, не место. Не для этого он столько лет учился прятать всё, что рвётся наружу, за усмешкой, за небрежным жестом, за фразой, которая звучит как шутка, даже если внутри — совсем не смешно. Он поставил стакан на стол, так и не сделав ни глотка, и вместо этого достал телефон. Пальцы сами набрали короткий, ничего не значащий текст: «Как доехала?» — Марине. Просто чтобы не оставаться один на один с этой тишиной, с этими мыслями, с этой горечью, которая оседала на языке тяжёлым привкусом поражения. Потом он отошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном город жил своей жизнью: где–то внизу мелькали фары, кто–то смеялся на улице, кто–то торопился домой, к своим простым, понятным радостям. А у него внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Он вспоминал, как Катя смотрела на него в те последние дни: не со злостью даже, а с каким–то усталым непониманием, будто пыталась разглядеть в нём кого–то, кого уже не было. Как она не стала слушать, когда он пытался объяснить, как отмахнулась от его слов, потому что ей было проще поверить в самое худшее. И как сейчас она спокойно, без надрыва, сказала, что не против его отношений с Мариной. Это спокойствие было страшнее крика. Джокер закрыл глаза, пытаясь вытолкнуть из головы эти картины, но они не уходили. Они цеплялись за память, как острые крючки. В телефоне тихо пиликнуло. Он посмотрел: «Доехала, спасибо. Спокойной ночи». От Марины. Короткое, тёплое, ничего не требующее. И на секунду эта простая фраза будто чуть–чуть разжала тугую пружину внутри. Он ответил: «Спокойной». И снова остался один. Но теперь уже не с той яростью, которая требовала крушить всё вокруг, а с тихой, горькой усталостью. С пониманием, что прошлое не переиграть, что нельзя заставить человека поверить, если он уже решил не верить. Что Катя сделала свой выбор — и не только тогда, четыре года назад, но и сегодня, когда спокойно сказала: «Не против». И ему оставалось только сделать свой. Он отошёл от окна, выключил свет. Квартира погрузилась в темноту, и эта темнота наконец спрятала то, что он не хотел показывать никому: ни своей привычной ухмылкой, ни резкими словами, ни показной уверенностью. Завтра будет новый день. Новые дела. Новые игры, в которых нельзя показывать слабость. А сегодня... сегодня можно просто выдохнуть. И попытаться поверить, что когда–нибудь эта боль перестанет быть такой острой

А сама Катя сидела в своей комнате уже долго после того, как погас свет. Мия спала, ровно и тихо дыша, прижавшись щекой к плюшевому зайцу. Катя смотрела на неё, на эти тонкие ресницы, на чуть приоткрытые губы, и пыталась собрать себя по кусочкам, чтобы утром снова стать той самой Катей — спокойной, надёжной, той, что всё держит под контролем. Слова, сказанные Марине днём, крутились в голове, как заезженная пластинка: «Нет». И каждый раз, когда она их вспоминала, внутри всё сжималось так, что становилось трудно дышать. Хуже всего было не то, что ей было не всё равно. Хуже было то, что она не могла этого показать. Не могла сказать: «Подожди, не торопись, он не тот, с кем тебе будет спокойно». Она привыкла думать о других. Сначала о папе, потом о Мие. О друзьях которые всегда были с ней рядом. Гера добрый веселый, хороший он. Дима всегда поможет с делом, Шрам который всегда защитит, Арина которая столько раз вытаскивала её из темноты, даже когда Катя сама не хотела оттуда выбираться. И теперь вот о Марине. Может все наладится но хуже что становилось только больнее. Потому что где–то внутри, в самом тёмном углу души, царапалась мысль: а что, если она имеет право хотеть счастья и для себя тоже? Что, если можно было бы хоть раз сказать: «Мне тяжело. Мне больно. Я не хочу, чтобы он был с другой». Только она не умела этого говорить. Не научилась. В её мире забота всегда начиналась с того, чтобы спрятать свою боль, чтобы никто не видел, как ей тяжело. Чтобы не быть обузой