Роковая судьба: вопреки всему

Катя после работы шла домой не зная как и дошла, Богдан по приходу домой сидел с ней в обнимку она даже словно не видела своего мужа лишь думая о сегодняшнем. После заснув так же с ним, как шли новые дни. Она старалась не думать о своей бывшем но мысли впервые за такое время её словно окутывали сильнее что она даже и не знала что с этим делать. Шли дни дальше, как прошло уже две недели это заметно стало по холоду. Но день сегодня был необычным ведь сегодня был день когда Катя с Богданом начали встречаться и для него это было огромное событие. Джокер же отправился за деньгами с самого утра Ворона, но уже наступил почти обед от чего тот стал нервничать

–Ты куда пропал? — когда увидел его Ворон был в полном недоумении, ведь Джокер был как часы. –Я тебя за деньгами послал. Делов на пол часа я уже не знал что и думать
–Деньги в сумке — положив их на стол, ровно произнёс он. –Не переживай. Просто менты какую то облаву устроили, раньше хоть Тельцов предупреждал с этого Хвостова толку ноль
–Ну и о том же — процедил он, потом вдруг поднял голову, посмотрел на Джокера так, будто собирался спросить что–то совсем другое, но в итоге выбрал именно это. –Я хотел у тебя, кстати, спросить: с Емельяновой у тебя всё?

Джокер замер. Не на секунду, не на миг — на целую вечность, которая проскочила между двумя ударами сердца. О Кате он сам никогда не говорил. А Ворон и не лез. Никогда. И вот теперь этот вопрос, простой, будто про погоду, а внутри от него всё переворачивалось

–А к чему этот вопрос? — не понял Джокер. Он не играл. Не делал вид, что не понимает. Просто правда не понимал, зачем Ворону это сейчас
–Ты на мой вопрос ответь сначала — спокойно, но твёрдо сказал Ворон. Его голос не терпел увиливаний

Джокер чуть склонил голову, будто примерял на себя этот ответ, проверял, не треснет ли он по швам

–Ну как? Никак — наконец выдохнул он. –Четыре года так то прошло, у неё теперь ребенок

Он мог соврать. Мог сказать «да, всё», коротко, жёстко, чтобы закрыть тему. Но не стал. Он её отпустил. По крайней мере, старался. Но внутри что–то всё равно тянуло к ней, как невидимая нить, которую не перерезать

–Раз отпустил, тогда как тебе дочь Рыжова? — будто теперь, когда с одним вопросом было покончено, можно было переходить к делу

От этого вопроса Джокер чуть нахмурился, будто его толкнули в бок, когда он не ждал

–Ну... — протянул он, явно не ожидая такого поворота –Девка, как девка
–А ты займись ею — спокойно сказал Ворон, и в этой спокойности было больше приказа, чем в любом крике
–В каком смысле? — Джокер всё ещё пытался понять, куда его ведут
–В прямом. Я хочу знать о чем думают менты, про рейды их, про облавы!

Джокер медленно кивнул, будто складывая в голове эту новую картину

–Понял — коротко бросил он. И в этом «понял» не было ни восторга, ни радости — просто принятие очередного задания

Уже позже Катя, Арина и Марина вышли из подъезда старой пятиэтажки, где пахло пылью, варёной капустой и чем–то неуловимо горестным — запахом чужого горя, которое въедается в стены. Они только что поговорили с матерью убитого историка. Они уже свернули за угол, чтобы выйти на оживлённую улицу, как вдруг сзади раздался низкий, утробный рык мотора. Все трое синхронно обернулись — и тут же невольно отступили на шаг, будто инстинктивно хотели оказаться подальше от этой мощи, от этой наглой уверенности. Чёрный джип Джокера замер прямо у тротуара, блестящий, тяжёлый, будто сошедший с кадров какого–то криминального боевика. Дверь распахнулась, и из машины выскочил Комолов — всё такой же безупречно одетый, с этой своей фирменной улыбкой, от которой одни девушки таяли, а другие закатывали глаза

–Здравствуйте — бодро произнёс он, оглядывая троих, но задерживая взгляд именно на Марине. –Как хорошо, что я вас встретил! Представляете, я еду в отделение писать заявление. У меня квартиру ограбили. Может, вас подвезти?

Арина покачала головой, не скрывая лёгкого раздражения:

–Нет, спасибо. Я пешком дойду. Тут минуты три
–Ну пока — весело помахал он ей, и Арина в ответ едва заметно закатила глаза, покосившись на Катю. Она прекрасно помнила, что когда–то связывало Емельянову и Комолова, и сейчас эта его показная бодрость казалась ей особенно неуместной
–Я пойду лучше — быстро кивнула Катя, словно боялась, что если задержится ещё хоть на секунду, то придётся снова играть в эту вежливую игру, где все делают вид, что между ними ничего не было. Она шагнула в сторону, не заметив, как Джокер на мгновение задержал на ней взгляд — чуть дольше, чем нужно, с какой–то странной, почти грустной внимательностью. Но как только она ушла, он тут же переключился на Марину, будто щёлкнул тумблером
–Я тоже пойду
–Марина Дмитриевна — тут же остановил её Комолов, и голос его стал мягче, почти просительным. –Давайте так. Я вас подвезу а вы поможете мне составить заявление, пожалуйста

Марина на секунду замешкалась, будто пыталась найти вежливый способ отказаться. Но потом, увидев эту его улыбку — не наглую, а почти мальчишескую, с ноткой уязвимости, — она просто кивнула:

–Ладно — сказала она, чуть пожав плечами, словно сама удивляясь, почему соглашается

Комолов тут же просиял, будто ему только что вручили какой–то важный приз, и тут же распахнул перед ней пассажирскую дверь:

–Прошу!

Марина села в машину, и дверь мягко, но уверенно захлопнулась за ней. Джип плавно тронулся с места, растворяясь в потоке других автомобилей, оставляя на тротуаре только Арину, которая стояла, скрестив руки, и смотрела вслед удаляющейся машине. Катя подошла к ней, уже не торопясь, будто сбросив с себя напряжение от этой встречи

–Ты видела это? — тихо спросила Арина, не столько возмущённо, сколько устало. –Он же как хамелеон. На тебя посмотрел — и тут же на Марину переключился

Катя усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья

–Он всегда таким был — спокойно сказала она. –Любил быть в центре внимания. Любил, чтобы на него смотрели

Арина покосилась на неё:

–Ты как?

Катя на секунду задумалась, потом медленно покачала головой:

–Нормально. Честно. Это всё давно в прошлом. Ладно мне надо идти

Катя пошла дальше ей нужно было не в участок, а в отделение подруга видела как та уходит и честно в секунду стало волнительно за неё хотя их история же уже закончилась, вроде как...

***

Марина сидела на кухне у Джокера, машинально водя ручкой по блокноту, пока он ставил перед ней чашку кофе. Квартира была не такой, какой она её себе представляла: не логово бандита с тяжёлыми шторами и оружием под диваном, а скорее пристанище человека, который редко бывает дома, но всё же хочет, чтобы здесь было... нормально. На полке — пара книг, на холодильнике — магнитик с видом старого города, будто Джокер пытался удержать хоть что–то простое среди всей этой постоянной игры на грани

–Так, давай ещё раз — Марина подняла глаза от записей, стараясь держаться строго, по–деловому. –Ты говоришь, что в момент ограбления был у Воронова, обсуждали поставки. Кто ещё это подтвердит?

Джокер чуть склонил голову, будто прислушивался не к словам, а к чему–то за ними

–Да все там были — спокойно ответил он. –Можешь у любого спросить

Марина кивнула, сделала пометку. И вдруг, словно между делом, он произнёс:

–Слушай, а ты в театр ходишь?

Она замерла. Ручка остановилась на середине строчки

–Что?
–В театр — повторил он, чуть улыбнувшись, будто сам понимал, как нелепо это звучит посреди протокола. –Тут как раз «Три сестры» ставят. Говорят, сильная постановка. Я билеты взял. Думал, может, сходим

И тут до неё дошло. Вся эта история с ограблением, этот вызов в отделение, приглашение «помочь с заявлением» — всё вело сюда. К этому моменту. К этим билетам. Злость поднялась внутри горячей волной, обжигающей и резкой. Она резко закрыла блокнот, так, что щёлкнул корешок

–Ты серьёзно? — голос прозвучал холоднее, чем она хотела. –Ты всё это устроил, чтобы меня в театр позвать?

Джокер не отвёл взгляд. Не стал оправдываться. Просто чуть пожал плечами, будто признавая: да, глупо, да, по–мальчишески, но вот так вышло. Та не на шутку разозлилась как сразу же покинула его квартиру. Позже, в кабинете Завьялова, она выложила всё как есть — без прикрас, без попыток смягчить. Но вот какое удивление он сказал все тоже самое что Ворон утром Джокеру и что лучше сходить с ним в театр, не зная почему но все обдумав та все же согласилась и когда та покинула кабинет. Завьялов вдруг задумался а как это повлияет на Емельянову ведь однажды и ей он такое предложил, но вот в отличии от Марины Катя категорично отказала ведь для неё это было бы предательство в сторону того, кого она любила больше кого либо. Но у Кати теперь ребенок и муж так что такое её волновать не должно, и тем более это не её дело. Та все же пошла с ним в театр но он вышел не таким каким его представляла Марина, ведь появился Петя и тот подрался с Джокером, вот вам и театр. А в это же время Катя сидела в ресторане с Богданом в тихом месте за столиком

–Знаешь у нас конечно бывают ссоры, но я тебя очень люблю — тихо произнёс он, не оборачиваясь, будто боялся спугнуть момент, если посмотрит ей прямо в глаза

Катя сидела напротив мужчины, сжав в пальцах край пледа так, что костяшки побелели. Она кивала, но не слышала. Перед внутренним взором снова и снова вставала сцена этого утра: Джокер, его лёгкая ухмылка, брошенная как будто невзначай фраза, адресованная Марине, тот самый взгляд, от которого у Кати внутри всё сжималось, будто кто–то туго стягивал невидимую струну. От этих воспоминаний становилось тяжело. Не от ревности даже — от того, как эта тяжесть смешивалась с чем–то гораздо более горьким, с тем, что она старалась не называть вслух. Богдан наконец повернулся к ней. В его глазах читалась надежда — и страх, что эти слова снова не долетят

–Ты меня вообще слушаешь? — в его голосе прозвучала та самая обида, которая появлялась всякий раз, когда между ними вставала эта невидимая стена
–А, да — Катя резко кивнула, положив свои руки на стол словно выныривая из воды, где она слишком долго пробыла без воздуха. Она заставила себя посмотреть на него, на мужа, на человека, с которым когда–то всё казалось таким простым и правильным. Но сейчас, глядя на него, она вдруг с пугающей ясностью поняла: он не тот, кого ей хотелось бы видеть напротив себя в такие минуты. И от этого понимания становилось ещё тяжелее. Богдан вдруг тут протянул её руку, взял её холодные пальцы в свои тёплые ладони

–Прости, если я бываю резким — тихо сказал он. –Если давлю. Просто... когда мне кажется, что теряю тебя, я не знаю, как себя вести. И делаю только хуже

Катя хотела что–то сказать, хотела кивнуть, улыбнуться, дать ему хоть каплю той уверенности, которой он так отчаянно искал. Но слова застревали где–то в горле, потому что за ними стояло другое — то, о чём нельзя было говорить. Она знала: дело было не только в Джокере. Дело было в том, как постепенно, день за днём, в их отношениях поселилось это постоянное напряжение — то тихое, то громкое, но всегда присутствующее. То слово, сказанное с нажимом, то взгляд, в котором читалось превосходство, то случайное движение, после которого ей хотелось съёжиться и стать незаметной. Это было не то насилие, о котором кричат в новостях. Оно было будничным, въевшимся в рутину, спрятанным за фразами «я же для твоего же блага» и «ты сама меня доводишь». И от того оно становилось только страшнее — потому что его можно было убедить себя не замечать

–Может сменим тему? — тихо сказала Катя, стараясь говорить ровно, чтобы голос не дрожал. Ей не хотелось продолжать этот разговор. Не здесь. Не сейчас. Вообще никогда
–Вот ты опять — резко бросил Богдан и отшвырнул её руки так, что они с глухим стуком ударились о столешницу. Катя даже не вскрикнула — просто замерла, будто тело само научилось не реагировать на боль, чтобы не давать ему ещё одну причину сказать: «Ты всё преувеличиваешь». –Я тебе говорю, а ты не слушаешь. Думал, может, раз появилась у нас дочь, всё будет хорошо. Но нет же. Только и думаешь о себе!

Катя смотрела на него, и в её глазах была не злость, а какая–то глубокая, выжженная пустота

–Какой ты не благодарный — прошептала она, и в этих словах не было упрёка — только боль, такая острая, что её невозможно было спрятать. –Я же столько сделала ради тебя, а ты мне такое говоришь

Богдан хмыкнул, и в этом смешке было столько горечи и злости, что он стал похож на кого–то чужого, хотя и был для неё таким

–И что же ты сделала? — почти рассмеялся он. –Ради меня?

Кате стало больно даже просто смотреть на него. Она отвела взгляд, и перед глазами вдруг пронеслись все эти картинки, одна за другой, как кадры из старого, плохо склеенного фильма. Вот он толкает её в коридоре, и она ударяется спиной о шкаф. Вот она лежит на полу, перед глазами всё плывёт, а он стоит над ней и говорит, что она сама виновата. Вот она, стиснув зубы, принимает его предложение, потому что думает, что это исправит всё. Вот она рожает Мию, и чуть не умирает на операционном столе и после этого его даже не волнует её состояние

–Каблуки надела, или же пришла сюда? Или нашла время на меня, так что ли, да?! — выкрикнул он, и теперь уже не только соседние столики смотрели на них — официанты замерли у стойки, кто–то даже перестал мешать ложечкой сахар

Катя медленно подняла на него глаза. В них больше не было ни слёз, ни мольбы. Только эта страшная, ледяная ясность. В этот момент она вдруг поняла: он действительно никогда этого не видел. Не хотел видеть. Или ему было удобнее не видеть. Она спокойно встала. Не резко, не театрально, а так, будто это было самое естественное движение на свете. Просто встать и уйти. Богдан понял всё только тогда, когда она уже шла к выходу, мимо столиков, мимо любопытных взглядов, мимо всех этих людей, которые сейчас стали свидетелями чего–то, чего им не стоило видеть. Он бросился за ней, догнал уже на тротуаре, резко развернул к себе, схватил за плечи, будто хотел встряхнуть, вернуть ту Катю, которая раньше всегда оставалась

–Прости меня, прости — затараторил он, голос вдруг стал другим — тихим, сбивчивым, в нём слышался страх. –Прости, я не то сказал, я... я не знаю, что на меня нашло

Но Катя словно его не слышала. Она смотрела сквозь него, в какую–то точку далеко за его плечом, туда, где город продолжал жить своей обычной жизнью, не замечая, что прямо здесь, на этом углу, рушится чей–то мир. Он попытался обнять её, прижать к себе, как делал всегда, когда хотел показать, что всё хорошо, что он её любит, что это просто ссора, которая забудется к утру. Но в этих объятиях Катя почувствовала только, как её будто сдавило со всех сторон, как стало нечем дышать, как воздух исчез, растворился в этой тяжести, в этом чувстве, что она тонет. Она не оттолкнула его. Просто стояла, неподвижная, холодная, как статуя. Домой они вернулись в тишине. Не потому, что помирились, а потому, что говорить было больше не о чем. Мия сегодня была у отца Кати, и квартира встретила их пустотой, тишиной, которая давила сильнее любых криков. Катя тихо легла на кровать, уставившись в потолок. В голове не было ни мыслей, ни воспоминаний — только звенящая пустота. А в глазах застыло что–то такое, что даже она сама боялась назвать словом. И эта тишина была самой страшной частью вечера