Глава 4
Я сижу в третьем ряду, за узкой партой, на которой еле помещается мой блокнот. Золотистый свет в аудитории проходит через высокие окна под углом — будто время здесь движется чуть иначе, медленнее, мягче. Пыльца в лучах светится, как крошечные частички краски.
Преподаватель — мужчина лет шестидесяти, с рыже-седыми волосами и очками на цепочке — говорит о композиции и внутреннем ритме. Его голос звучит уверенно, но негромко, как будто он не обучает, а делится чем-то, что знает давно и прочно.
— Рисунок — это дыхание, — говорит он и проводит мелом по доске, оставляя длинный, чуть дрожащий штрих. — Если черта мертва, мертво все.
Я смотрю на свою страницу. Аккуратные линии. Привычные. Правильные.
Слева девочка в полосатом свитере делает наброски прямо на полях — быстро, резкими движениями, будто не думает вовсе. Вот на ее листе появляется чей-то профиль — острый, живой, словно кадр в движении. Там есть воздух. Там есть направление. А у меня — осторожность.
— Художник всегда нарушает, — продолжает профессор, будто подслушал мои мысли. — Плох тот, кто только повторяет.
Внутри что-то екает. Я опускаю взгляд и делаю вид, что записываю.
После лекции задерживаюсь. Голоса растворяются в коридоре, хлопают двери. Подхожу уточнить задание, а, возможно, просто потянуть момент.
— Новенькая. Из Америки? — профессор смотрит внимательнее. Не оценивая, а будто рассматривая меня, как предмет на свет.
— Да. Лив. Оливия.
— У вас рука не слабая, — произносит он. — Но вы, Оливия, думаете, прежде чем рисовать. Иногда — слишком долго.
Я открываю рот, чтобы оправдаться, но он поднимает ладонь.
— Попробуйте в следующий раз не выверять, а ошибаться. Намного интереснее смотреть, как вы падаете, чем как стоите на месте.
Чувствую, что с этими словами что-то в груди сдвигается — почти физически. Тепло. Страх. Отклик?
— А если я... не знаю, куда падать? — вырывается раньше, чем успеваю подумать.
Он улыбается. Не насмешливо. С пониманием.
— Тогда узнаете уже в полете.
Я стою молча. Не уверена, что дышу.
— Начните с одного штриха, — завершает он. — Который вам самой кажется неправильным.
Когда выхожу из аудитории, свет оказывается слишком ярким, как будто мир снаружи не в курсе, что внутри меня что-то треснуло. Не сильно, но, вероятно, достаточно, чтобы не чувствовать себя прежней.
Иду по коридору медленно, будто по тонкому льду. Мысли разбегаются в разные стороны. Я всю жизнь только и делала, что строила ровно. Без риска. Без ошибок.
Мимо проходят студенты, кто-то болтает по телефону, кто-то жует круассан, кто-то несет рулоны бумаги. У них, кажется, все просто. У меня — ощущение, будто держу внутри раскаленный комок, и он мешает дышать.
До следующего занятия остается время, и я решаю не возвращаться сразу домой. Хочется спрятаться туда, где пахнет красками и растворителем, где все можно стереть и нарисовать заново.
Заглядываю в студию и нахожу там Вивиан. Она сидит, закинув ногу на соседний стул, с планшетом на коленях и кофе в бумажном стакане. На экране — иллюстрация в стиле фэнтези: дракон, сверкающий крыльями, завис над замком. У Вивиан всегда все чуть масштабнее.
— Ты выглядишь загруженной, — говорю, проходя мимо и усаживаясь рядом.
— Потому что так оно и есть, — отвечает она, не отрывая взгляда от экрана. — Вечно все красиво, изыскано, но «не мое».
— Это про работу?
— Это про жизнь, — она вздыхает и, наконец, смотрит на меня. — Я «родилась» в галерее, Лив. Мать куратор, отец меценат. С пяти лет знала разницу между барокко и модерном. Хочешь угадать, сколько раз мне говорили, что «у тебя уже все есть, нужно только не испортить»?
Я молча качаю головой.
— В таких семьях действительно есть все, кроме права быть нормальной и возможности просто облажаться. Или, о Боже, — Вив кривит губы, будто сама себя пародирует. — Сказать, что тебе не нравится Ван Эйк!
Мы обе смеемся, коротко, но слегка печально.
— А ты? Чего такая замученная?
— Потому что это была мечта, — я окидываю взглядом пространство. — Но теперь не уверена, что была готова к ней по-настоящему.
— Добро пожаловать в клуб. Секретный, разумеется. В нем никто не знает, что делает, но у всех очень дорогие карандаши.
Мы снова смеемся, но в этот раз смех этот какой-то облегченный — будто дает разрешение быть неидеальными нам обеим.
На секунду наступает тишина. В планшете у Вивиан продолжает мигать тусклая подсветка, кофе остывает, а за окном кто-то пробует играть на саксофоне — неудачно.
— Иногда мне кажется, — говорит Вив тихо, будто не мне. — Что все вокруг просто делают вид. Умные, талантливые, уверенные. А внутри — никто не знает, кем хочет быть...
— И ты?
— Особенно я.
Она резко встает, встряхивает плечами — с такой отработанной грацией, будто за ней кто-то наблюдает.
— Ну, все. Хватит на сегодня откровений. А то еще привыкнешь думать, что я интересная.
Я смеюсь, но не возражаю. Она направляется к выходу.
— У тебя еще занятия?
— Да.
— Ну тогда созвонимся вечером.
Вив лукаво подмигивает мне и уходит, оставляя после себя шлейф ванили и ощущение легкой недосказанности.
А я еще немного сижу. Думаю о словах преподавателя. Может действительно стоит отбросить все правила? Заглянуть куда-то внутрь себя? Все равно — никто вокруг не уверен, как надо. Но, возможно, именно с этого и начинается что-то настоящее.