Глава 6.1 Се Ин (2)
Будущего мужа?
Шокированная мышь воскликнула:
– Что? Неужели ты обрезанный рукав?!*
*Обрезанный рукав – гомосексуалист. По преданию, ханьский император Ай-ди оторвал рукав своего одеяния, который застрял под телом спавшего рядом с ним фаворита, чтобы вставая, не потревожить его сон.
Янь Цин ответил:
– Угу, только не надо относиться ко мне с предубеждением.
Летучая мышь недоумённо произнесла:
– А? Тут что-то не сходится. Разве не все монахи отказываются от мирских желаний и романтических чувств?
Янь Цин поднял брови.
– Когда это я успел стать монахом?
Летучая мышь снова испытала шок:
– Э?! Ты не монах? Тогда что случилось с твоими волосами?
– ...
Дружелюбно улыбаясь, Янь Цин сделал комплимент:
– И как ты можешь быть таким наблюдательным и красноречивым?
– ?!
В следующую секунду летучая мышь с высоким EQ издала горестный вопль, очутившись в руках своего хозяина. Из её глаз посыпались искры, изо рта пошла пена, а лапы оказались задраны к небу.
Когда Янь Цин вернулся во дворец Цзинхун, охранник всё ещё не очнулся.
Распустив высоко собранные волосы, юноша посмотрел в зеркало на лицо, которое на семьдесят процентов напоминало его собственное, и внезапно почувствовал, что столкнулся с небольшой проблемой. Характер человека всегда раскрывается в мелочах, а если к этому прибавить ещё и схожую внешность, то велика вероятность, что Се Шии узнает его.
– Быстро, помоги мне придумать, как себя изуродовать.
Освободившись от заклятья, озлобленная мышь первым делом дала выход своим бурным эмоциям:
– Этому почтеннейшему и тебе не суждено жить под одним небом!!!
Янь Цин сказал:
– Я смотрю, ты не только заносчивый и косноязычный, да ещё и с весьма дурным нравом. С таким вспыльчивым характером твоя жизнь, наверняка, очень мучительна.
Поперхнувшись, летучая мышь воскликнула:
– Какого хрена?
Янь Цин произнёс:
– Я знаю, как тебя назвать.
Протянув руку, он похлопал глупого нетопыря по бедовой голове, а затем с улыбкой сказал:
– Разве всем в твоём клане не нравятся длиннющие имена? Коль уж ты так любишь препираться, я буду звать тебя Ши Су Пиншэн Будэчжи*.
*Ши Су Пиншэн Будэчжи – можно перевести с китайского как «словно рассказывает о неудавшейся жизни». Это слова из китайской поэмы «Пипа», написанной Бо Цзюйи. Полная строчка в переводе Эйдлина Л.З. звучит так:
«Пока еще глухо струны поют,
в их каждом звуке раздумье,
Так, словно пойдет о жизни рассказ,
в которой счастья не будет».
Летучая мышь:
– ?
Янь Цин поторопил:
– Ладно, Будэчжи*, скорей помоги мне придумать приемлемый способ изуродовать себя.
*Будэчжи – переводится с китайского как «безуспешный».
Будучи необразованным неучем Будэчжи действительно считал, что чем длиннее имя, тем круче оно звучит. Закатив красные глаза, он неожиданно не стал спорить, и с чувством полного удовлетворения принял данное ему имя. Его гнев тоже быстро утих.
– Почему ты хочешь себя изуродовать?
Указывая на своё лицо, Янь Цин спросил:
– Как, по-твоему, я выгляжу?
Будэчжи взглянул на него и высокомерно ответил:
– Ну, неплохо. Хотя твоя кожа не чёрная, глаза не красные, и выглядишь ты тем ещё страшилищем, тебе не стоит слишком сильно комплексовать.
Янь Цин презрительно усмехнулся.
– Если бы у меня была такая же, как у тебя тёмная кожа и красные глаза, то зачем бы мне понадобилось портить свой облик? С таким лицом мне следовало бы сразу покончить с собой.
– ... – Будэчжи с трудом сдержал поток грубых ругательств, рвущихся с языка.
Он надул от возмущения щёки и, хлопая костяными крыльями, вылетел наружу, не желая обращать внимания на этого уродца, у которого имелись проблемы с представлением о красоте, и который до сих пор этого не осознал.
Янь Цин облокотился на стол, рассеянно рассматривая своё отражение. После поднял со стола кисточку, взял немного киновари,* добавил каплю жидкой туши и, стоя перед зеркалом, начал себя раскрашивать. Вскоре, у человека в отражении появилась весьма большая рана, из которой вытекло огромное количество алой крови, залившей всё его лицо.
*Киноварь – это краска красного цвета, неорганический пигмент, который получали из ртутного минерала киновари.
Юноша долгое время внимательно рассматривал получившееся, затем отыскал немного пудры и нанёс её на кожу, сделав ту мертвенно-бледной. Когда он закончил, охранник уже начал стучать в дверь.
– Молодой господин, глава школы приказал мне привести вас в главный дворец.
Распахнув дверь, стражник заглянул внутрь и чуть не умер от испуга. Что это за злой дух, желающий лишить его жизни?
Янь Цин сказал:
– Идём.
Остолбеневший охранник доброжелательно посоветовал:
– Молодой господин, вам не нужно пытаться покончить жизнь самоубийством, старейшина Хуайсюй замолвит за вас слово.
Помня о своём нынешнем имидже, Янь Цин слегка улыбнулся ему и печально сказал:
– Отец замолвит за меня слово, если в опасности моя жизнь, но кто поможет мне, если в опасности моё сердце?
Охранник:
– ???
Янь Цина повели к главному дворцу школы Хуэйчунь.
Путь от дворца Цзинхун до главного дворца пролегал по зависшему в воздухе верёвочному мосту.
В окутанной густым туманом уединённой долине под сильными порывами ветра качались горные цветы.
– Молодой хозяин! – воскликнул Цунмин, уже давно ожидавший его на другой стороне верёвочного моста.
Ситуация с разрушением построения в уединённой тюрьме была очень серьёзной. Всем, кто присутствовал на месте ночных событий, велели прийти.
Когда явился Янь Цин, своим внешним видом напоминающий призрака, А-Хуа и А-Ху опешили.
– Благодетель, что с тобой случилось?
Дотронувшись до окровавленного лица, юноша объяснил:
– Ничего особенного, я просто споткнулся и упал.
Но с точки зрения присутствующих, чем сильнее человек чего-то недоговаривал, тем тем больше казалось, что его совесть нечиста.
Янь Цзяньшуй холодно усмехнулся и издевательски поинтересовался:
– Янь Цин, тебе, что настолько не хватает мужчины? Не сумел заполучить желаемое и теперь угрожаешь суицидом?
Бай Сяосяо сжал губы, в его глазах читались недоумение и жалость.
Инь Уван мельком глянул на Янь Цина, после чего сразу же отвёл взор. В этом мире многие люди обожали его, среди них Янь Цин заслуживал меньше всего внимания. Пожалуй, единственное, что выделяло молодого человека – это его методы, которые отличались особой беспринципностью.
Мужчина посмотрел на окровавленное лицо Янь Цина и наконец вспомнил о его вчерашнем поведении в уединённой тюрьме. Этот сумасшедший, отчаявшись, начал играть с ним в недотрогу?* Считает, что так сможет его обескуражить и привлечь к себе внимание?
*Играет в недотрогу – (кит. 欲擒故纵) что буквально означает: распустить вожжи с тем, чтобы позднее еще крепче прибрать к рукам.
Шагнув вперёд, А-Ху произнёс:
– Благодетель, не пытайтесь совершить самоубийство, в жизни нет ничего такого, с чем человек не способен справиться! Посмотрите на меня, я раньше думал, что моя жена закрутила с кем-то роман, и совершенно не хотел жить. Но ведь всё закончилось хорошо, разве не так?!
А-Хуа сказала:
– Паршивец, если ты посмеешь покончить с собой, я определённо последую за тобой в ад и отругаю так, что мало не покажется.
Янь Цин:
– ... – почему он с самого утра должен выслушивать нечто подобное?
Смотря на страдающего Янь Цина, Будэчжи нагло рассмеялся:
– Ха-ха-ха-ха-ха-ха!
Янь Цин поблагодарил пару за заботу. Хлопнув Будэчжи по плечу, он указал на них и велел:
– Давай, позови маму и папу.
– ... – хохот Будэчжи резко прервался.
Глаза А-Хуа внезапно покраснели, девушка испытывала смешанные чувства по отношению к летучей мыши, которая десять лунных месяцев находилась у неё в животе.
Янь Цин не мог дождаться, когда эта семья из трёх человек воссоединится и перестанет доставлять ему хлопоты. Протянув руку, он схватил Будэчжи за крылья, после чего вручил его А-Хуа. С лёгкой заботливой улыбкой юноша сказал:
– Давай, А-Хуа, посмотри на своего сына. До чего он на тебя похож, а! Эти два глаза и один нос, и расположены они прямо над его ртом.
– Ах! И правда, молодой хозяин, – растроганная до слёз А-Хуа, притянула к себе А-Ху и восхищённо сказала: – Брат* А-Ху, скорее смотри, это наш сынок.
*Брат – почтительное обращение для старшего лица мужского пола своего поколения; обращение к старшему брату.
Хотя Будэчжи не являлся его родным ребёнком, но А-Ху был так счастлив стать отцом, что, аж заплакал от радости.
– Вижу, вижу. Этот малыш прям моя копия. У него такие правильные черты лица, нос похож на нас, а глаза – на глаза.
Янь Цзяньшуй, Бай Сяосяо, Инь Уван:
– ...
Будэчжи сжали в объятиях так крепко, что он едва мог дышать. У него закатились глаза, и он висел на волоске от смерти.
– Ублюдочный сукин сын... Грёбаный обрезанный рукав... Молись, чтобы я не смог до тебя добраться, мать твою...
Не сумевший чётко его расслышать А-Ху наивно поинтересовался:
– Благодетель, что сказал наш ребёнок?
Янь Цин ответил:
– Рассказывает о своей неудавшейся жизни, не обращайте внимания.
Благополучно отделавшись от этой семьи из трёх человек, Янь Цин почувствовал небывалую лёгкость. Он пошёл по подвесному мосту, окружённый летящими лепестками осыпающихся цветов, которые неслись подобно потокам снега. Длинные одежды юноши развевались на ветру.
Шагнув вперёд, Инь Уван последовал за ним.
Бай Сяосяо постоянно вспоминал о том, что произошло в уединённой тюрьме. Закусив губу, он взял на себя инициативу подойти и поговорить с Инь Уваном.
– Братец Уван...
Опустив глаза, Инь Уван мельком посмотрел на юношу. Бросив взгляд на его фарфоровое личико и ясные глаза, он ощутил, что все когда-то испытываемые им потаённые чувства, казалось, исчезли с грохотом обваливающейся пещеры.
Он не настолько низок, чтобы отбивать чужого жениха.
Инь Уван поджал губы и, решив, всё же, проигнорировать Бай Сяосяо, последовал за Янь Цином.
Белый цветок грушёвого дерева скользнул по золотому ромбу между бровей мужчины. Мысли в голове Инь Увана смешались, и он на мгновенье пришёл в смятение, вспомнив ощущение от некоего прикосновения.
Застигнутый врасплох Бай Сяосяо застыл на месте.
Янь Цзяньшуй подошел к нему и пренебрежительно сказал:
– Сяосяо, я уже говорил тебе, Инь Уван – тот ещё белоглазый волк.
***
Главный дворец
В гробовой тишине старейшины школы Хуэйчунь через водное зеркало наблюдали за разборками у подвесного моста.
Глава школы посмотрел на своего братца-наставника и произнёс:
– Так ты говоришь – Янь Цин уже раскаялся, взялся за ум и стал новым, лучшим человеком?
Старейшина Хуайсюй почувствовал, что из-за Янь Цина его репутация полностью разрушена, однако, продолжая упрямиться, твёрдо сказал:
– Да, моего сына околдовал тот негодяй, но сейчас Янь Цин уже пришёл в себя и пожалел о содеянном.
Глава школы холодно усмехнулся.
– Ладно, я хочу хорошенько взглянуть на методы, которыми его околдовали.
***
Как только Янь Цин пересёк порог главного входа, прямо перед ним резко упал прилетевший откуда-то жетон.
Бах!
– Янь Цин, знаешь ли ты, какое совершил преступление?! – прогремел на весь дворец торжественный и строгий голос. – Ты украл величайшее сокровище школы – цветок Лолинь, проник на запретную территорию школы, а так же разрушил уединённую тюрьму! Каждое из этих трёх преступлений карается смертью! Признаёшь ли ты свою вину?
Янь Цин поднял голову и взглянул на старейшин в центре зала. В маленькой и незначительной школе Хуэйчунь было лишь два совершенствующихся на стадии Бессмертного младенца: Хуайсюй и глава школы. Сейчас в зале находилось множество людей, и все они достигли только стадий Возведения основы и Образования ядра. Они и раньше питали лютую ненависть к этому безмозглому пижону, в теле которого он оказался, теперь же, смотря на него, и вовсе не могли нарадоваться чужому несчастью.
Обеспокоенный Хуайсюй поспешил начать разговор, направляя тот в нужное ему русло:
– Янь Цин, честно расскажи нам о произошедшем. Все присутствующие здесь – твои наставники, которые ни за что не обвинят тебя понапрасну. Уровень твоего совершенствования низкий, тебе ещё даже не удалось Возвести основу. Как со своими нынешними силами ты мог бы украсть цветок Лолинь и, более того, взорвать уединённую тюрьму? Скажи, кто именно тебя подставил? Назови имя, и мы сможем добиться для тебя справедливости.
Все слова мужчины были направлены против Инь Увана, каждая его фраза навлекала на того неприятности. В конце концов, Инь Уван – всего лишь вольный совершенствующийся не принадлежащий никакой школе. Расправиться с ним не составило бы труда, он очень подходил для того, чтобы стать козлом отпущения.
Инь Уван вошёл в главный зал. Услышав слова Хуайсюя, он презрительно улыбнулся и медленно сжал кулаки.
Такой подход школы Хуэйчунь в точности соответствовал его ожиданиям.
В мире совершенствующихся нормально обижать слабых и бояться сильных, и если бы он действительно был вольным совершенствующимся без каких-либо связей, вероятно, его бы ждала лишь погибель.
К счастью, он уже оповестил школу Люгуан. Как только прибудет подмога, он стократно отплатит школе Хуэйчунь за все те унижения, которым подвергся. Его взгляд упал на Янь Цина. Особенно достанется ему!
Дослушав речи своего дешёвого отца*, Янь Цин едва не расхохотался.
*Дешёвый отец – в зависимости от контекста это обращение может подразумевать поддразнивание, беспомощность, обиду или недовольство человека поведением или отношением своего отца.
«Папа, давай ты не будешь таким искусным в реализации сценария пушечного мяса?»
Фактически, единственное, что Янь Цин сделал – это нашёл Инь Увана и потребовал от него вернуть зеркало Биюнь. Что же касается наказания из-за цветка Лолинь, то для юноши оно было своеобразным «наследством», доставшееся ему от первоначального владельца.
В книге говорилось, что Янь Цин присвоил себе чужие заслуги. Главная причина по которой Бай Сяосяо молча стерпел подобную несправедливость заключалась в том что именно Янь Цин являлся тем кто добыл цветок Лолинь.
И раз уж он собирался следовать сюжету, ему придётся принять за это наказание.
Обеспокоенный Хуайсюй воскликнул:
– Янь Цин! Скажи что-нибудь!
В главном дворце школы Хуэйчунь толпилось огромное количество людей, все они смотрели на молодого человека в центре зала. Его тёмные волосы ниспадали водопадом, бледную кожу покрывала алая кровь, а стройное тело, казалось было не толще листа шёлковой бумаги. Однако, стоя между небом и землёй он, будто бы, излучал какое-то неописуемое очарование. Словно крепкий стебель, не сгибающийся под порывами буйного ветра.
Все на какое-то время ошеломлённо застыли, глядя на него.
Видя, что он медлит с ответом, Хуайсюй вскочил на ноги.
– Янь Цин...
Глава школы остановил его:
– Хуайсюй! Сядь!
Из уважения к достоинству своего брата-наставника, Хуайсюй стиснул зубы и с помрачневшим лицом сел.
Глава школы посмотрел на Янь Цина острым многозначительным взглядом, а затем глубоким голосом спросил:
– Янь Цин, ты признаёшь свою вину?
Прекрасный, словно сошедший с картины, юноша слегка улыбнулся и произнёс:
– Я признаю свою вину.
В зале мгновенно поднялся шум.
С расширившимися от гнева глазами Хуайсюй воскликнул:
– Янь Цин!
Тут же вслед за этим глава школы обрушил на Янь Цина шквал вопросов.
– Это ты украл цветок Лолинь?
– Да.
– Это ты проник на запретную территорию?
– Да.
– Это ты разрушил уединённую тюрьму?
– Да.
Главу школы потрясла откровенность юноши. Недоверчиво посмотрев на Янь Цина, он с трудом задал последний вопрос:
– Янь Цин, ты когда-нибудь сожалел о содеянном?
Солнечный луч отразился от зеркала, расположенного в высоком зале. Янь Цин слегка улыбнулся, его ясные глаза сияли, словно иней на лезвии меча.
– Не сожалел.
***