F22.8/F63.9

— Долго молчать собираешься?

— Что я должен сказать? — Чимин, несмотря на предчувствие катастрофы, очень умело отыгрывал роль ничуть не удивлённого собеседника.

— У тебя, кажется, пушка под рубашкой. Зажата между ремнём джинс и поясницей, — ухмыльнулся Юнги. — Сдаётся мне, совсем не милый разговор у вас с Чонгуком намечался.

— Ты резко меняешь темы.

— А чего мусолить? — пожал тот плечами и, заведя руку за спину, достал из-под свитера пистолет. — Я не для этого приехал.

Юнги не задумывался над своими действиями, держался крайне спокойно: видимо, он не переживал даже из-за того, что его противник, как и он сам, был не с пустыми руками. Однако Чимин всё равно подмечал нечто странное в его движениях — не то скованность, не то желание побыстрее закончить с беседой и перейти к главному, — но, к своему сожалению, не мог до конца понять его посыл и выстроить подходящую модель поведения.

— И для чего же? — насмехаясь, поинтересовался детектив.

— Прояснить ситуацию.

Чимин не верил. Ни единому слову. Не верил в клоунаду, в неправдоподобную версию о двойнике. И уж тем более не верил в то, что настоящий Юнги, его лучший друг, растерзан до состояния неузнаваемости и уже несколько месяцев лежит мёртвый в земле.

— Назови хотя бы одну причину, почему я не должен выстрелить в тебя прямо сейчас, — Чимин последовал его примеру — тоже достал пистолет. А потом поднялся на ноги, направил на него дуло и посмотрел с вызовом. — Хотя бы одну, не Юнги.

— Ну, — Юнги, встав с дивана, коротко пожал плечами, будто показывая, что нет у него никаких причин, и ответил на чиминову выходку взаимностью. — У тебя нет китайской розы. Как тебе такая?

— Слабовато.

Стоять посреди номера с двойником Юнги, который держит тебя на прицеле точно так же, как и ты его, было морально тяжело. Пытаться не выдать свои эмоции — тем более.

Разговор с Доном запомнился Чимину до мельчайших подробностей: тренер утверждал, что эксперимент провалился, что двойники не получились их с Юнги точной копией. Но тот, кто стоял сейчас напротив, копией был. Не веди он себя так нетипично, Чимину и в голову бы не пришло, что перед ним ненастоящий Юнги. Вот только одно дело — притвориться другим человеком, проносилось в голове детектива, иное — так перевоплотиться. Чимин никогда не питал доверия к подобным вещам.

— Именно. Слабовато, — Юнги вдруг убрал улыбку с лица. — Совсем ты не подготовился, Чимин-хён.

Чимин-хён.

Или двойник издевался, называя его хёном, или недвусмысленно намекал, что младше его. Последнее, само собой, не имело никакого значения, но Чимин не мог знать наверняка, что творится в голове у стоящего напротив парня, который так уверенно и ровно держал руку на весу. А ещё совершенно точно собирался его прикончить.

Но давать слабину и показывать, что ещё чуть-чуть, и мозг точно взорвётся, Чимин не собирался. Он понимал, что нужно собрать волю в кулак, что необходимо быть сильным, но параллельно чувствовал, как сдают нервы и всё тело прошибает крупной дрожью. И пусть играть непоколебимость с каждой минутой становилось сложнее, другого выбора, кроме как взять себя в руки, у Чимина не было. Поэтому он и держался из последних сил, каждую секунду напоминая себе, что ему ещё есть за что бороться.

— Ты недооцениваешь мои снайперские способности, — серьёзно заявил детектив. — Мне хватит одной пули, чтобы заставить тебя заткнуться.

Двойник Юнги опять усмехнулся и закивал, мол, да-да, продолжай себя убеждать, и Чимин решил, что сейчас самое время широко улыбнуться в ответ — показать, что ему тоже весело, что бы там этот парень себе ни надумал.

Психологическая пытка прежде физической боли. Чимин это помнил, поэтому не хотел давать убийце повод насладиться своим страхом и полным отсутствием понимания происходящего. Он не собирался сдаваться. Ради Чонгука, ради Хоби, ради всех, кто до сих пор был под угрозой, он должен был постараться и дать отпор.

— А как же бутафория? — невинно хлопая ресницами, спросил Юнги.

— Что ты несёшь?

— Да я про розу, хён, — Юнги утомлённо выдохнул. — Либо роза, либо записка. Мне что, тебе правила игры нужно объяснять?

Что это за реакция, подумал про себя Чимин, чего он добивается? В не Юнги было много неестественного: раздражительность, которая больше смахивала на усталость, заинтересованность, которую так тщательно, но тщетно тот скрывал за фальшивой непринуждённостью. А самое главное — неискренность. Чимин не воспринимал всерьёз ни его слова, ни его самого. Кем бы ни был этот двойник, он вёл себя недостаточно убедительно.

— Так для тебя это всё игра? — обозлился детектив.

— Игра? — вскинул бровь тот. — Убивать людей — большая работа, между прочим.

— Это признание?

Юнги хитро улыбнулся.

— Допустим.

Опять не та реакция. Чимин запутался.

У Юнги был мотив и повод для убийства всех жертв, у него были практические знания в области медицины, в частности психиатрии, он был тесно связан с Китаем. Даже содержание записок так или иначе сводилось к нему, — всё, что Чимин знал, указывало на то, что Юнги — Стихийник. Но если убийцей был его двойник, если этот двойник убил Юнги и всех остальных, то зачем он подстроил всё таким образом, чтобы подозрения в итоге пали на него?

— Ты не удивлён, — Юнги решил нарушить тишину — Чимин слишком долго о чём-то думал.

Я ошарашен, ответил про себя детектив, и не знаю, что делать дальше.

Наверное, будь здесь кто-то другой, и близко не похожий на Юнги, детектив вёл бы себя иначе. Не разговаривал бы с ним так свободно, не скрывал свои гнев и ярость. Не притворялся бы. Но напротив стоял фактически клон друга, и Чимину было психологически сложно ненавидеть его, грубить в ответ, оказывать сопротивление. О том, чтобы навредить ему, выстрелив, не могло идти даже речи.

— Да, это так, — преспокойно изрёк Чимин, опустив глаза.

— Тебе страшно?

«Вовсе нет», — осталось неозвученным.

— Мне стыдно.

Быть честным с убийцей — не очень правильная тактика, размышлял Чимин, но что ещё оставалось?

Осознание того, что Юнги погиб, накатило очень резко; чувства и эмоции, которые детектив подавлял в себе слишком долго, вырвались наружу. Затопили Чимина буквально. Внешне он, может быть, всё ещё выглядел человеком со стальным терпением и выдержкой, но внутри себя был буквально разбит, раскрошен. И не имел ни малейшего желания продолжать этот бессмысленный трёп.

— Поделись, — неожиданно предложил двойник.

Чимин, взглянув на него, с безысходностью выдохнул.

— Я никогда не задумывался о том, как Юнги было тяжело. Никогда не спрашивал, почему он постоянно молчит, никогда не интересовался, что у него на душе. А он... — Чимин медленно опустил руку с пистолетом. — Так отчаянно пытался помочь... — и, прикрыв глаза, упал обратно на диван. — Не только мне. Чонгуку, Хосоку, боссу, да всем. Юнги был самым отзывчивым человеком, которого я знал. Он не кричал о том, скольких людей он спас, лишь тихо помогал. И делал это не ради признания, привлечения внимания и прочей шелухи, а просто потому что так хотело его сердце. Мы все, каждый из нас, не заслуживали такого человека рядом. Человека, который прошёл через ад, а потом горел в огне всю свою жизнь, но всё равно отдавал себя целиком. И всё ради... каких-то мелочей. Чьей-то улыбки, — Чимин приподнял уголок губ. — Хорошего настроения. Самого обычного желания — жить.

— Кажется, он был неплохим парнем, — прохрипел тот.

Голос действительно был точь-в-точь, как у Юнги.

Чимин впервые в своей жизни чувствовал, как потихоньку сходит с ума.

— Знаешь, я не буду, как ты выразился, мусолить, — у детектива не было сил справляться с собой. Двойник был так похож на Юнги, потерю которого Чимин никак не мог принять, что невозможно было сконцентрироваться на ком-то и чём-то другом. Мысли постепенно заполнялись самыми яркими и светлыми воспоминаниями о Юнги, вызывали улыбку и слёзы одновременно, и Чимину плевать было, что хочется плакать, что в последние минуты жизни он будет выглядеть таким слабым. Для него было важно другое. — Прежде, чем ты меня убьёшь, дай возможность покаяться. Вслух, — он посмотрел на двойника, и тот, задумавшись на пару секунд, положительно кивнул. — Хочу извиниться перед ним. Мне правда стыдно, — Чимин устремил взгляд в пол. — Долгое время я думал, что он... ну, понимаешь?

— Не особо, — мотнул головой Юнги.

— Я выстроил целую теорию и верил в неё. Хотя... нет, не так. Я повёлся на намёк Седжина о том, что Юнги может быть убийцей, что к нему стоит присмотреться. А потом этот допрос с Доном, эта неожиданно раскрывшаяся правда, и я... — Чимин поник головой. — Я на полном серьёзе думал, чёрт, я был уверен, что он — Стихийник. Всё это время, вместо того, чтобы приглядеться к другим, я гонялся за призраком. Подозревал своего, можно сказать, брата, а он...

— Ты... — тот нахмурился и, резко опустив пистолет, посмотрел на детектива с непониманием. — Ты подозревал... меня?

Стук чиминова сердца стало слышно на весь номер.

— Что? — почти беззвучно переспросил он.

Меня.

Чимин, кажется, только что окончательно свихнулся.

* * *

— Нет-нет-нет... — под нос мычал Чонгук, очень медленно пробираясь к Намджуну.

На пути стояли только стол и пара стульев. Они служили опорой, позволяли удержаться на ногах и не упасть в обморок; они же являлись самым сложным препятствием. Чонгук шёл, не понимая, как он идёт, куда и зачем. Ноги не слушались в прямом смысле слова, в ушах стоял гул. Было стойкое ощущение, что кто-то стукнул по голове тупым предметом, оглушил, заставил потерять разум. Чонгук понимал, что этим кто-то был Тэхён, и бил он не предметами, а своим молчанием, но справиться с внезапно навалившимся отчаянием не мог.

— Офицер Ким...

Голос дрогнул, а ноги подкосились. Чонгук упал, не дойдя жалкий метр, но, не собираясь сдаваться, продолжил ползти на коленях. Каждый шаг ладонями по полу, каждый короткий вдох казались ему ранящими: на теле будто вмиг расцвели синяки и ссадины, которые от любого движения начинали ныть тупой болью; грудную клетку словно придавили чем-то тяжёлым, сломали все рёбра и вонзили острыми неровными обломками костей прямо в лёгкие.

Намджун был Чонгуку, как отец. Он всегда защищал и всё понимал без слов. А теперь он до пугающего расслабленно валялся на полу, и крови на нём было слишком много, чтобы надеяться, что он всё ещё жив и слышит.

— Надо подниматься, офицер Ким... — всхлипнул Чонгук, подобравшись вплотную, и, взяв в ладони лицо Намджуна, начал аккуратно бить его по щекам. — На полу холодно, а вы... У вас же такой слабый иммунитет...

Чонгук бредил, не отдавал себе отчёт в действиях. Он был не готов потерять Намджуна — одного из немногих, кто действительно о нём заботился, и кого он сам любил. Вид офицера необратимо травмировал: холод, который чувствовался от прикосновения к его коже и которого, естественно, ещё не было, немыслимо обжигал ладони; пульс, который отбивал здоровые шестьдесят на намджуновой сонной артерии и которого, естественно, уже не было, звонкими ударами бил по подушечкам пальцев, которые аккуратно касались шеи.

Фантомные боли наблюдаются после ампутации, но абсолютно полноценный Чонгук страдал от них прямо сейчас. Все конечности были при нём, болеть было нечему, но почему-то болело всё и сразу — так, будто Чонгука вырезали всего целиком. Будто покромсали, как бумажную новогоднюю снежинку, продырявили симметричными геометрическими фигурками. Не оставили ни одного живого места, кроме глаз.

И это было невероятно жестоко, ведь единственное, чего Чонгук теперь желал, — ослепнуть. Потому что видеть это было невыносимой пыткой.

— Не молчите, пожалуйста... — Чонгук плохо видел сквозь слёзы, да и говорить практически не мог, но всё равно давил из себя фразы и тихонько тряс Намджуна, пытаясь привести его в чувства. — Я прошу вас, умоляю, слово, букву, хоть что-нибудь... — он повернул голову на Тэхёна, который стоял так, будто прирос к полу, и смотрел на него пустыми глазами. — Тэхён, вызови скорую. Позвони доктору Киму, Юнги, своему врачу, кому угодно, — голос сорвался. — Мы не успеем спасти его, если ничего не будем делать...

— Хён, — прозвучало довольно сухо. — Оставь. Ты уже ничем не сможешь ему помочь.

Чонгук нервно помотал головой и что-то невнятно, но очень громко промычал — не согласился. Как его ещё не начало полоскать от нахождения коленями в крови, от своей испачканной одежды, от несуществующего запаха, который ему всегда чудился, стоило только увидеть чью-то рану, оставалось неясным. Вероятнее всего, у него просто случился срыв и внутри всё до фундамента разрушилось. И так было сломано, а сейчас и вовсе на частицы расщепилось.

— Хён.

Голова потяжелела, глаза сами закрылись. Чонгук не смог проконтролировать внезапную слабость: он упал лбом на плечо Намджуна, вцепился в его шею пальцами со всей оставшейся силы и замер.

Если бы Тэхён только знал, как хотелось Чонгуку кричать сейчас, как хотелось бить посуду, ломать мебель, калечить себя самого... Всё, что угодно, лишь бы отпустило, стало хоть немного легче.

Если бы Тэхён знал...

— Хён.

Наверное, он бы дал добро. А может, и присоединился бы.

Чонгуку хотелось так думать. Хотелось знать, что творится сейчас с Тэхёном, что происходит в его голове. Почему он стоит, как истукан, почему произносит это чёртово слово, а сам почти не дышит. Это ведь шок на его лице, а не безразличие? Это потрясение, а не индифферентизм? Это внутренний коллапс, а не полнейшая безучастность?

— Хён.

Чонгук с катастрофической заторможенностью отстранился от плеча Намджуна и взглянул на его безмятежное лицо. Тот выглядел так, будто ему не было больно несколько минут назад и не было страшно в самый последний момент. Он ведь, скорее всего, думал Чонгук, даже не сопротивлялся. Вряд ли ожидал. Чонгук не хотел представлять, каково офицеру было перед смертью. Как его резало не ножом, а поступком собственного сына. Как он звал на помощь, но не для себя. Как много он ещё планировал сказать, но так и не успел.

Чонгук не хотел и не мог. Всё было слишком.

Смотреть на родного человека и не чувствовать в нём жизнь — слишком.

Видеть боковым зрением любимого и бояться спросить о главном — слишком.

Ощущать свою вину и не иметь возможности всё исправить — слишком.

— Простите меня, офицер Ким, — прошептал Чонгук.

Он осторожно поместил ладонь на намджунов затылок, внимательно посмотрел на него ещё раз и, дотронувшись губами до его лба, сильно зажмурил глаза.

У Чонгука не выходило представить жизнь без Намджуна. Без его звонков, коротких сообщений с ошибками, без его мудрости, адекватного восприятия любой информации, даже самой безумной, без его впалых щёк с уже не такой упругой кожей из-за возраста, без его уверенной походки и стойкости.

Без его «Мне плевать, что тебе тридцать пять, ты — мой старший, но вечно маленький сынишка, Чонгук».

Его «Я не буду докучать. Что бы тебя ни терзало, мы с этим справимся».

Его «Слова — пустой звук, я знаю. Дай мне время, и я докажу, что готов умереть ради тебя и твоего счастливого будущего».

Чонгук всегда был в том состоянии, когда любая мелочь кажется концом света, и только офицер это видел. Но он никогда не спрашивал, не выпытывал, как это делал Сокджин, он ждал, потому что знал, что если Чонгук захочет рассказать, он расскажет о том, что внутри, именно ему. Максимальный уровень доверия — вот что было между ними. И это доверие было безгласным, тихим. Разрасталось долго — годами, и показывалось наглядно — поступками. Чонгук невероятно ценил это в Намджуне и никогда не упускал шанс поблагодарить и заверить, что для него это важно.

Все считали офицера закрытым, агрессивным, эгоистичным, но всё было далеко не так. Он был самым добрым и чутким. Самым заботливым, участливым, мягкосердечным. И Тэхён был прямым тому доказательством: только такой отец мог воспитать в своём сыне Человека. Жаль, что Тэхён не смог этого разглядеть и не успел понять.

Отпустить Намджуна и подняться на ноги было трудно, повернуться к Тэхёну лицом и посмотреть ему в глаза — ещё труднее, но Чонгук смог перебороть себя.

Он выглядел сейчас примерно так же, как Тэхён: такой же отрешённый взгляд, такая же эмоциональная бедность, такое же желание переиграть этот день. Такой же немой вопрос «Как же мы будем дальше?». Но в данный момент для него превыше всего было разубедиться в надуманном: услышать «Ты всё не так понял», успокоить, выразить сочувствие. Чонгук до конца отказывался принимать за истину факт, что смерть Намджуна — дело рук Тэхёна. Такого просто не могло быть. Это даже звучало дико.

«Тэхён не способен на убийство», — гремело в голове на повторе.

У Тэхёна были галлюцинации, бред, паранойя, у него был диагноз, о котором никто, кроме Намджуна, Сокджина и Чонгука не знал, он не слазил с таблеток, но он не мог убить своего отца. Он бы не вынес и мысли об этом.

Психически нездоровый человек в большей степени опасен не для окружающих, вспоминал Чонгук. Для себя. Для себя, чёрт возьми. Тэхён ранил себя многократно, резал кожу, ломал свои кости, но он никогда не причинял вред кому-то другому. Не потому что не хотел, а потому что у него никогда не хватило бы сил на такое. Даже болезнь не могла побудить его: препараты, которые он принимал, успешно купировали симптомы, превращали его в относительно адекватного человека — так говорил Сокджин, и Чонгук ему верил.

Ведь ещё буквально недавно всё было в порядке: Тэхён улыбался, выцеловывал его татуировку, просил прощения. Признавался в любви. Тот Тэхён, тот счастливый и нежный Тэхён не мог зарезать кого-то. Не мог. Чонгук готов был поклясться собственной жизнью.

— Пожалуйста, — выдавил из себя Чонгук. Нормально моргать не выходило: всё, что получалось, — опускать веки на пару миллиметров и смотреть на Тэхёна через мутную плёнку с огромной мольбой. — Скажи, что это не ты его… — Чонгук сильно сжал челюсти и закрыл глаза. — Убил, — продолжил очень тихо. — Что это несчастный случай, — он шмыгнул носом и поднял взгляд на Тэхёна — тот тоже начинал плакать, смотря на его влажные ресницы и щёки. — Что это какой-то жестокий розыгрыш, неудавшаяся шутка, — Чонгук отвернул голову в сторону, медленно сгорбился, расслабив плечи, и, схватив себя за рубашку в районе груди, начал надрывно дышать. — Скажи, что я сошёл с ума, что мне всё это снится, видится, — Тэхён, сморгнув первые слёзы, нахмурил лоб и прикусил опухшие губы. — Скажи, что я не отошёл от той наркоты. Господи, скажи, что это я его убил, потому что был не в себе. Скажи, что я всё устроил. Только не ты… — чонгуковы губы задрожали — это стало заметно даже с расстояния в пару метров. — Только не ты, Тэхён…

Всё было слишком.

Слушать тэхёново молчание и давиться слезами — слишком.

Чувствовать, что не готов за вас двоих дальше сражаться, — слишком

— Хён...

Падать перед ним на колени и рыдать навзрыд прямо у него на глазах — слишком. ​