F22.8/F63.9

— Как ты мог? — прохрипел Юнги, выпустив из рук пистолет, который тут же с грохотом приземлился на паркет. — А я… Боже…

* flashback *

— Юнги, я не говорю о том, что Чимин — Стихийник. Но мы должны быть готовы к тому, что он... — Намджун осёкся и посмотрел чуть виновато. — Что он, чисто теоретически, Юнги, как-то связан с убийцей. И если это так, нам нужен план действий, о котором, кроме нас с тобой, никто не будет знать.

— Всю жизнь, — чуть погодя, выдохнул Юнги и погрузил лицо в ладони. — Я знаю Чимин-хёна всю жизнь. Чонгук-хёна с первого класса начальной школы, но, считай, тоже всю жизнь. Они были одноклассниками, а я… Блин, до сих пор не понимаю, почему они приняли меня к себе, — он подхватил палочки и начал лениво перемешивать рамён. — Мы немного отдалились, когда они закончили старшую школу. Чимин-хён ушёл в академию, Чонгук-хён в университет, мне же оставался один год, но мы всё равно благополучно потерялись на восемь лет. А потом случилось первое убийство, и я, узнав подробности, вцепился в это дело. Чимин-хён тоже вцепился, — он взял в руки пиво и отпил из бутылки. — Я страшно скучал по Чимин-хёну все эти годы, но, учитывая обстоятельства, пришёл к выводу, что Чонгук-хёну я нужен больше. Поэтому я и сблизился с ним. Мы…

— Вы вместе, — закончил Намджун, а тот поднял на него глаза. — Но у тебя Чимин на заставке, и это тоже что-то значит. Я прав? — Юнги слабо кивнул. — Рядом с Чонгуком ты в опасности, но всё равно защищаешь его, и это... — тон Намджуна был наполнен гордостью. — Ты очень сильный, Юнги. Я бы никогда так не смог, — офицер повернул голову на окно. — Я понимаю, поверь, правда понимаю, что Чимин много значит для тебя. Но Чонгук сейчас под прямой угрозой, — моргнув пару раз, он еле слышно прошептал: — Вы с Чонгуком под угрозой.

— Хён, — перебил Юнги. Он звучал твёрдо и непоколебимо, бесстрашно. Намджун, удивлённый услышанной интонацией, перевёл на него взгляд и вопросительно кивнул. — Думаю, я могу предложить одну идею.

Юнги даже представить себе не мог, что Чимин способен убить кого-то. Да, он всегда был резким и грубым, да, он был мстительным, готовым пойти на всё ради дорогого человека, но ведь речь шла о шести убийствах. Шесть человек — мама и папа Чонгука, младший братик Дже, близкие друзья — Седжин и смотритель, и плюсом его, Юнги, двойник. Это просто не укладывалось в голове.

— То, что я сейчас скажу… — Юнги осёкся и поджал губы. — Не думай, что я всерьёз считаю, что Чимин-хён убийца…

— Юнги, — начал подгонять Намджун.

— Я очень хорошо его знаю. Если ты зажмёшь его в углу и ткнёшь носом в улики и доказательство его виновности, он не станет тебе ничего рассказывать.

— К чему ты клонишь?

— Люди не любят рассказывать, они любят возражать², помнишь? — Юнги, облокотившись о стол, сцепил руки в замок и сложил на них подбородок. — Предположим, ты найдёшь эти доказательства, поймёшь мотив. Что ты станешь делать для того, чтобы заставить его признаться? — Намджун заинтересованно прищурился. — Если заявить хёну, что он — Стихийник, ничего не произойдёт. Он найдёт способ выкрутиться, — Юнги не нравилось то, что он собирается сказать, но другую идею он пока не мог предложить. — Но что будет, если мне уверенно так заявить, что убийца — это я? Если он действительно Стихийник или знаком с ним, он начнёт протестовать.

— Он может даже молчать. Его в любом случае выдадут эмоции.

— Да, — легонько кивнул Юнги. — И только я, человек, который знает его лучше всех, смогу это заметить.

— Код — красный, — бросил Намджун. Юнги непонимающе нахмурился. — Давай договоримся. Как только я произнесу это, ты начнёшь действовать.

— Не думаю, что это пригодится. Чимин-хён не…

— Юнги, — строго сказал офицер. — Я тоже искренне надеюсь, что это не понадобится. Но если я найду доказательства, если я буду на девяносто девять процентов уверен, что Чимин или убийца, или соучастник, мы обязаны будем закрыть его. Я не шучу сейчас, слышишь? — он помотал головой. — Когда я озвучу «Код — красный», тебе придётся действовать, будешь ты этого хотеть или нет, — а потом протянул Юнги руку. — Ну так как? Идёт?

Юнги был против, Намджун видел это по выражению его лица. Офицера самого этот разговор выводил из себя, но у них обоих была причина держаться и бороться дальше. Одна-единственная важная причина, из-за которой они не могли позволить себе сдаться.

— Чонгук, — прозвучало со стороны Намджуна.

Жестокий, но эффективный приём — надавить на больное.

Только Чонгук был для Юнги дороже Чимина. Первого он любил искренне, неопошленно, но всем сердцем, второго — тихо, скрытно, но до безумия, истерик, ежедневных срывов. Тэхён как-то сказал: «Это не та любовь, о которой хочется кричать на весь мир. Это любовь, из-за которой ты несчастен». Юнги был несчастен из-за любви к Чимину. Тот был стопроцентным натуралом, неоднократно высказывающим мысль, что гомосексуализм — это ненормально. И сколько бы Юнги ни объяснял, что у любви нет пола, что люди влюбляются не по желанию и без цели, Чимин был непоколебим. Раз за разом, день за днём, он топтал его любовь и преданность, но Юнги всё понимал и никогда не давил на него. Никогда не говорил о своей влюблённости, никогда не требовал чувств взамен, хоть и находиться с ним рядом и не иметь моральных сил на то, чтобы сказать ему правду, было крайне тяжело. И только Чонгук помогал — одним своим присутствием залечивал раны. Они оба — и Юнги, и Чонгук — осознавали, что любят друг друга, но не влюблены. «Между этими понятиями колоссальная разница. Между нашей связью и нашими чувствами к Тэхёну и Чимину — пропасть», — постоянно напоминал Чонгук. Однако это всё равно не останавливало ни того, ни другого. Ни у одного из них ни разу не проскочило и мысли о том, чтобы прекратить эти странные отношения, ведь было понятно, что по одиночке они не продержатся.

Чонгук и Юнги не были парой, и не могли ей стать в будущем, ведь касаясь друг друга, всегда думали о других и мысленно были в чужих объятиях.

— Ты слышал, что я сказал? — прервал размышления Намджун. — Чонгук.

Чонгук, повторил про себя Юнги.

Для того, чтобы дать офицеру согласие и закрепить его рукопожатием, потребовалась одна секунда.

* end of flashback *

— Так, — Чимин поднял ладони вверх, призывая остановиться. — Я ни черта не понимаю. Кто ты?

* flashback *

— Просто… — Юнги заглянул в глаза. — Зачем?

Дон усмехнулся. На Юнги было больно смотреть: на его губах виднелась свежая ранка, под глазами — синяки, руки тряслись, а коленки дёргались. Жалкое зрелище.

Ещё более жалким для Дона оно стало бы, если бы он узнал, каких усилий Юнги стоило подготовиться и заявиться в комнату для допросов.

Наша память устроена таким образом, что даже если испуг, страх, злость от минувшего события давно прошли и, казалось бы, бесследно исчезли, воспоминания о них всё равно хранятся глубоко внутри, возвращаясь только в особых условиях. Со всем, что мы когда-либо видели, чувствовали или ощущали, мы связаны навсегда, независимо, хотим мы этого или нет. Смотря на тренера, находясь рядом с ним, Юнги вспоминал каждый миг в его руках, весь ужас, всю боль. Против воли проматывал в голове те моменты и не знал, куда от них можно спрятаться.

— Зачем я поступил так с тобой? — тренер, по всей видимости, ожидал такого вопроса. — Я…

— С Чонгуком, — оборвал Юнги.

«Неожиданно», — читалось по мимике Дона.

Юнги было плевать на себя. Он давным-давно понял, почему в тот злосчастный день всё случилось так, как случилось. В данный же момент он не мог и предположить, что побудило тренера создать двойников и заставить их вести себя подобным образом. Было понятно, что над ним, Юнги, тот издевался ради забавы, но что такого сделал ему Чонгук? Версия о том, что тренер внезапно вспыхнул местью, вспомнив, что хён не подчинился ему в детстве, как остальные, не дал до себя дотронуться, звучала неправдоподобной. Дон не мог вынашивать такой план годами из-за обиды тридцатилетней давности. С другой стороны, он был психопатом, и никто не мог знать, насколько воспалено его сознание и на что он способен.

— Это обычная расплата, малыш, — спокойно ответил Дон и вдруг погрустнел. — Немного извращённая, но…

— Немного? — на выдохе произнёс Юнги.

— Хорошо, что ты пришёл. Я как раз собирался спросить у тебя кое-что.

Юнги не хотел ничего обсуждать. Он пришёл лишь для того, чтобы узнать, за что Дон так ненавидел Чонгука и ради какой цели такое количество времени насиловал его морально и физически. Юнги знал, что тренер психически нездоров, и ему, в общем-то, не нужна никакая причина, чтобы уничтожить человека, который ему не нравится, но не мог не попытаться узнать правду. Он должен был понять, как помочь Чонгуку принять всё то, что он испытал, и отпустить хотя бы часть того кошмара.

— Когда Чонгук лежал в больнице с ножевым ранением... — начал Дон. — Он ведь назвал тебе имя того, кого увидел в тот день в отражении экрана телевизора?

— Не понимаю, о чём ты, — соврал Юнги.

— Чонгук видел, кто избивал его, видел, кто вонзил ему нож в спину, — твёрдо пояснил Дон. — И рассказал тебе об этом. А ты попросил никому не говорить.

Тот, молчаливо посмотрев на него и ничего не ответив, потупил взгляд.

/ flashback /

— Тэхён.

Юнги резко подскочил на ноги и нагнулся над Чонгуком, лежащим на больничной койке. Прошло достаточное количество времени с момента, как он предположительно должен был проснуться, поэтому Чимин пятью минутами ранее покинул палату, чтобы вызвать доктора и спросить, почему тот до сих пор без сознания; Юнги же остался сидеть с ним и надеяться на чудо.

Но Чонгук, кое-как разлепив глаза и увидев его перед собой, почему-то больно вцепился пальцами в его ладонь и ощутимо задрожал.

— С Тэхёном всё будет хорошо, — сразу успокоил Юнги. — Тише, хён. Нельзя тебе нервничать.

«Всё будет хорошо», — губами повторил Чонгук и, облегчённо выдохнув, вернул голову обратно на подушку.

Было непозволительно давать ему повод расстраиваться, он и так пережил достаточно, поэтому Юнги сел поближе и улыбнулся так, словно нет причин переживать — всё страшное уже позади. Сейчас было важно дать Чонгуку понять, что и он, и Тэхён в безопасности, угроза миновала. И что все — судмедэксперт, детектив, офицер — никогда больше не позволят такому случиться.

— Я… — Чонгук бегло оглядел палату и, сдавив руку Юнги сильнее, опустил глаза. — Я видел его. Каждое его движение, каждый удар. Я всё помню, — Чонгук говорил быстро, будто спешил и боялся, что кто-то сейчас зайдёт и услышит. — Чимин. Юнги, это был Чимин, — Чонгук был крайне напуган и никак не мог взять эмоции под контроль. — Клянусь, это точно был он…

Юнги смотрел на него и не двигался, потому что был шокирован.

Чонгук, кажется, ощущал то же самое, потому что с непритворной обречённостью морщился и крепко сжимал его руку.

/ end of flashback /

— Если я не ошибаюсь, — Дон постучал пальцами по столу и прищурился. — Ты сказал «Я всё для тебя сделаю, только дай мне время разобраться». А в конце добавил «Пожалуйста, хён», — Юнги никак не отреагировал. Тренер интерпретировал это, как «Молчание — знак согласия». — Ну а что Чонгук? Он твоим просьбам никогда не умел противостоять.

— Откуда ты знаешь? — не поднимая глаза, пробубнил Юнги.

— У меня был хороший доносчик, — с тоской ответил Дон.

Юнги горько усмехнулся и принялся растирать лицо ладонями.

Всё это время за ними следили, о всех их телодвижениях и разговорах докладывали. Было непонятно, как всё это осталось незамеченным, ведь к Дону по распоряжению Намджуна никого не пускали, а сам офицер лично контролировал все его разговоры.

— Может быть, ты и про Стихийника всё выведал?

— Конечно, — Дон сложил руки на груди и тоже опустил голову. — Правда, не скажу, кто он. Я могу, конечно, намекнуть, но… — Юнги расправился и с нетерпением уставился на него. Дон, почувствовав его взгляд на себе, ухмыльнулся. — Вряд ли это поможет.

Юнги хотелось ударить его. Кулаком, прямо по лицу. Выместить всю свою злость, боль, ненависть. Но он не мог себе этого позволить, потому что Дон был чуть ли не единственным человеком, который действительно мог знать, кто убийца.

Если его доносчик ошивался вокруг Чонгука всё время и даже выведал о загородном доме, о котором вообще никто не знал, значит Дон был осведомлён во всём, что касалось его окружения. Если первого двойника Дон убрал всего через месяц после смерти Седжина и смотрителя, а второго совсем недавно, когда до последнего предположительного убийства осталось не так много времени, значит он чего-то боялся.

04.04.2018 года не могло быть датой его смерти, потому что Стихийник убивал родных и близких Чонгука, а до Дона Чонгуку вряд ли было какое-то дело. Но тренер явно не спроста признался в содеянном: возможно, он чувствовал, что его скоро убьют, и не хотел, чтобы после смерти, когда все стрелки сойдутся на нём, ему приписали не только действия с двойниками, но и все остальные убийства, которые он не совершал. Видимо, не желал даже посмертной клеветы.

— В чём твоя проблема? — процедил Юнги. — Ты всё равно сгниёшь в этой тюрьме. Офицер Ким знает, что ты сделал с Чонгук-хёном, и он умрёт, но не позволит тебе выйти на свободу. Чёрт возьми, хоть раз в жизни ты можешь поступить по-человечески и помочь?

— Проблема в том, Юнги, что я вам уже помог, — серьёзно ответил Дон. — Прямым текстом сказал, кто убийца, а вы так и не поняли.

— Да что мы не поняли? — повысил голос Юнги.

— То, что каждый из вас с ним знаком, — тренер вытянул руки перед собой и стал стучать по столу, имитируя барабанную дробь. — И что он психически нездоров.

— Мы все уже давным давно чокнулись, — озвучил очевидное Юнги. — Это не новость.

— Да, это так, — подтвердил Дон, подняв на него взгляд. — Но он чокнулся раньше всех.

* end of flashback *

Юнги всегда был эмоциональным человеком, легко поддающимся на провокации. Из того разговора он вынес только один намёк: Стихийник — Чимин. Дон точно не зря упомянул, что в тот день очнувшийся Чонгук указал на их общего друга — наверняка тренер хотел, чтобы истина дошла до Юнги со стопроцентной вероятностью.

Сейчас, не дождавшись от Чимина возражений и увидев его раскаяние и готовность умереть, сейчас, напомнив о существовании двойников Чимину и себе самому, Юнги окончательно пришёл к выводу, что именно двойник Чимина напал тогда на Чонгука. Он и раньше задумывался над этим, но проблема была в том, что и детектива было за что подозревать. Против него нашлось достаточное количество улик, и не верить в то, что он убийца, было неразумно. В придачу офицер Ким постоянно твердил, что в версии с Чимином слишком много совпадений.

Но всё, как оказалось, было гораздо проще: Дон и тот второй, его соучастник, специально настроили их друг против друга — заставили поднять пистолеты и почти выстрелить. Юнги и Чимин были единственными, кто могли вычислить личность соучастника, поэтому их необходимо было убрать. Дон знал, что даже если выстрелит только один, второй всё равно не протянет долго — если Юнги убьёт Чимина, то, осознав, что натворил, он застрелится на месте; если Чимин убьёт Юнги и поймёт, что это было лишь частью чей-то игры, он рано или поздно сживёт себя со свету.

— Я — это я, — огрызнулся Юнги. — И я не Стихийник, чёрт возьми. Как у тебя мозгов только на это хватило?

— А у тебя?! — закричал Чимин, подскочив на ноги. — Что за спектакль ты устроил? Я думал, ты умер!

— Да лучше бы я умер! — на полном серьёзе воскликнул Юнги.

Чимин сжал руки в кулаки. Хотелось не то подраться с другом, не то обнять его и попросить прощения за всё, что пришлось сказать сегодня и натворить до этого. Озарение настигло практически сразу: не было изначально ни версии, ни теории, были лишь домыслы, основанные на домыслах. Юнги нельзя было обвинять из-за совершённого над ним насилия и, как следствие, психологической травмы, и уж тем более в ненависти к офицеру Чону, который очистил репутацию Дона. Чонгук всё правильно сказал — по этой причине можно было подозревать каждого, над кем Дон надругался в детстве. Второе убийство тоже глупо было вешать на Юнги — он ведь никогда не показывал неприязнь к Хосоку. Да и к девушкам, с которыми Чимин встречался на протяжении последних лет, тоже. Юнги был влюблён, но никогда не мешал чиминову счастью. А с Чонгуком он сблизился не ради какой-то цели, а только чтобы помогать ему справляться и жить дальше.

Чимин был уверен, что и у Юнги была куча таких же неоправданных домыслов, не подкреплённых ничем, кроме интуиции. Они вместе попали в ловушку Дона, который при жизни желал им обоим смерти. Не обоим, если быть точнее, а только одному — Юнги, но Чимин ведь был всем для него, поэтому, возможно, Дон со своей альтернативной логикой приравнял Чимина к корню всех зол, коим являлся для тренера Юнги. Ведь именно из-за Юнги Чонгук стал следить за ним и мешать приближаться к детям, и именно из-за Юнги тот пошёл в тренеры после окончания школы: Чонгук не мог допустить, чтобы ещё хоть кто-то из детей пострадал. А потом он и вовсе добился отстранения Дона от тренерской деятельности и навсегда закрыл ему доступ в школы. Почему же Чимин об этом раньше не подумал?

— Так, ладно, подожди. Не ори, — Чимин вновь поднял перед собой ладони. — Если Стихийник не ты…

— И не ты, — тут же добавил Юнги.

— И не я, — обиженно повторил Чимин. Он шагнул к Юнги, положил руки на его плечи и, задумчиво сведя брови, заглянул в его глаза. — Кто тогда?

* * *

У Чонгука адски раскалывалась голова. Он не считал, сколько времени провёл на полу и сколько слёз успел выреветь, зато отчётливо ощущал, как с трёх сторон его череп сдавливает. Пришлось встать с колен и силой мысли заставить себя выпрямиться: обрывочно осмотреть кухню, медленно поворачивая шею, не припоминая, как здесь оказался, умышленно обойти взглядом лежащего на полу офицера, чтобы вновь не довести себя до падения на паркет, и, чуть приподняв свои руки, увидеть на ладонях намджунову кровь.

Тишина гремела в ушах, всё вокруг расплывалось, и только Тэхён, стоящий рядом, оставался чётким: его глаза — красные из-за того, что он плакал с первой по последнюю секунду наблюдения за своим хёном, его искусанные пересохшие губы, его болтающиеся в бессилии руки. Внешне они, наверное, были до абсурда похожи друг на друга.

Вина в том, что случилось, была только на нём, на Чонгуке. Если бы они не встретились, если бы не влюбились и не превратились в готовых убивать друг за друга, всё закончилось бы иначе. Чонгук остался бы с Юнги и довольствовался их фальшивыми отношениями, внушая себе, что всё хорошо, что так спокойнее и уместнее, что ему не нужны высокие чувства. Тэхён встретил бы замечательную девушку, которая сделала бы его счастливым, смогла бы вытащить из тьмы, в которую он угодил, и выгнать из головы демонов. Офицер Ким был бы жив и никогда бы не узнал, что такое предательство сына. Чонгук всё испортил. Появился в тот день на пороге кабинета главврача, прошёл внутрь и поддержал разговор. А потом продолжил тянуться к Тэхёну — сам покормил, сам уложил спать, сам устроил лучший день рождения, сам поцеловал. Сам попытался сберечь, сам не смог осилить и пары часов в разлуке, сам потонул в своих чувствах и сам подпустил его ближе, чем кого-либо.

Чонгук никогда не верил, что ему когда-нибудь может так повезти: что он встретит человека, ради которого вновь захочется жить, что этот человек будет таким красивым и сильным — намного сильнее его самого. Что он будет заставлять бороться, дышать через силу, что покажет другой мир, в котором есть положительные эмоции, что научит любить, несмотря на то, что внутри давно пусто.

Чонгук никогда не верил. А потом так погряз, что Тэхёна изранило. Каждым своим словом он рубил по тэхёнову сердцу, каждым взглядом отрывал от него по кусочку, каждым прикосновением забирал все силы. И теперь тот стоял слабым, беспомощным, смотрел слишком грустно, преданно и боялся не за папу. За хёна. Он ведь не плакал, когда убивал, не плакал и после, но стоило ему только увидеть чонгуковы слёзы, как у него моментально повлажнели глаза. Насколько глубокой была его любовь, насколько сильно он болел ею, что поставил хёна выше собственного отца? Чонгук не знал, что думать об этом.

Зато знал, что нужно делать.

Не было других вариантов. О чём бы Чонгук ни думал, пока стоял на коленях и опирался о пол ладонями, всё сходилось к одному: дальше — бессмысленно. И нисколько не страшно было подойти ещё ближе к Тэхёну, который до сих пор держал нож в руке и упорно не прерывал зрительный контакт, продолжая молчать. Страшно было услышать отказ.

— Я больше не могу, — тихо произнёс Чонгук, оказавшись в нескольких сантиметрах от него и заглянув в глаза. — Умоляю, освободи меня.

Он перехватил тэхёнову руку с ножом, приподнял на уровне своей груди и подался вперёд, не позволяя Тэхёну отстранить остриё, что упиралось в кожу.

«Нет», — читалось в тэхёновом взгляде.

«Ни за что».

«Не смей просить меня о таком».

Чонгук не мог не просить.

Не мог не положить свои ладони на его лопатки, не мог не притянуть к себе, зажав нож между ними, да так, что любое тэхёново движение наносило урон, не мог не сморщиться, ощутив, как больно становится, когда Тэхён делает шаг назад, и его резким движением притягиваешь обратно. Не мог.

Но и Тэхён сопротивлялся недолго — видимо, понял, что пока не дёргается, остриё не ранит Чонгука сильно и не вонзается глубоко в кожу. А может быть, тоже сдался. Рукоять ножа врезалась ему между рёбер; Чонгук видел, как аккуратно Тэхён дышит, и чувствовал это почти поверхностное дыхание на своих губах. За эти губы Чонгук готов был отдать всё на свете. Один взгляд на них порождал мощнейшие эмоции: такие, что сердце начинало биться, как умалишённое, воздух заканчивался и всё окружающее постепенно переставало иметь значение. Чонгук не боялся умереть только потому, что вновь их сейчас испытывал.

«Я виноват», — продолжал молчать Тэхён.

«Мне так больно сейчас».

«Я не протяну без тебя и секунды».

Чонгук молчал о том же.

Но положение дел — тихий тэхёнов скулёж, который тот пытался задавить в себе, его короткие всхлипы и кашель из-за того, что он давился слезами, его безысходность на лице — подталкивало к тому, чтобы сыграть на доверии. Дать понять, что больно не будет.

— Всё хорошо, Тэхён, — он сглотнул слюну, вновь болезненно сморщившись, и через силу приподнял уголки губ. — Давай же.

Тэхён с острым чувством дежавю нервно помотал головой и что-то невнятно, но очень громко промычал — не согласился.

«Пожалуйста», — взмолил беззвучно.

«Я прошу тебя».

«Не поступай так со мной».

Тэхён сделал резкий рывок назад — Чонгук, пошатнувшись, шагнул навстречу.

Тэхён сделал ещё один — Чонгук повторил свои действия, ухватив его посильнее.

Тэхён сделал третий. И замер: Чонгук прижал его к стене и встал ближе допустимого.

— Не бойся, — прошептал он, не моргнув и глазом, когда Тэхён расположил ладони на его груди, по обе стороны от врезающегося в грудину ножа и маленького пятна крови, расплывшегося на белой футболке, и попытался оттолкнуть от себя.

Чонгук видел, что Тэхён в панике. Что многое хочет сказать, но не может выдавить из себя и слова. Чонгук понимал: ему самому каждая буква стоила немалых усилий. Он даже в самых страшных кошмарах не мог представить себе, что всё произойдёт именно так: что они будут стоять на кухне в такой близости, что между ними будет зажат нож, которым до этого был убит родной им обоим человек, что им ничего не будет видно сквозь непрекращающиеся слёзы. И что даже в такой обстановке они будут думать только о том, как безумно они любят друг друга и как сильно мечтают о счастливом конце.

Тэхён всхлипывал всё чаще и громче, приоткрывал рот, пытаясь что-то сказать, но тут же сильно прикусывал губы и закрывал глаза, передумав, и Чонгук чувствовал, как дрожат его руки, как отчаянно он цепляет пальцами футболку и сжимает её ткань в кулаках, как не может поднять голову, потому что ему страшно, страшно, страшно. Потому что во взгляде напротив любовь и прощение, море доброты и та самая мудрость. Потому что во взгляде отражается только он, Тэхён, стоящий на фоне светлых обоев, и Чонгук на нём предельно сконцентрирован.

Скорее всего, Тэхён понимал, что уже поздно пытаться всё исправить: Чонгука, тем, какой он был до смерти Намджуна, было уже не вернуть. И, возможно, только из-за этого он ослабил хватку на чонгуковой груди и, кое-как справившись с собой, поднял на него глаза.

«Я уже умер внутри себя».

«Ты тоже, хён».

«Нам необязательно повторять это снова».

И подался вперёд, вдавливая в него лезвие всего на пару миллиметров — видимо, окончательно отчаялся.

— Подожди…

Чонгук начал часто дышать, почувствовав резкую боль, но не отступил. Лишь вытащил свои руки, зажатые между Тэхёном и стеной, и взял в ладони его лицо: передал взглядом так ни разу и не озвученное «Я люблю тебя», провёл большими пальцами по мокрым щекам, и, оставаясь максимально неподвижным, чтобы не сделать Тэхёну ещё больнее, дотронулся до его губ своими.

Чонгук не целовал, как в последний раз, это было бы невыносимо для них обоих. Даже такое вялое, осторожное касание давалось ему с большим трудом, ведь осознание того, что рано или поздно придётся оторваться, резало в разы сильнее, чем ощущаемый кожей острый нож. Но он не пытался показать, доказать свои чувства, потому что прекрасно знал, что Тэхён помнит о них всегда и не нуждается в лишних напоминаниях.

Тэхён тоже не предпринимал попыток сжать его губы своими сильнее, — наверняка не хотел даже думать о том, что этот поцелуй у них самый последний. И, вероятнее всего, по той же самой причине он отпустил его, запрокинув голову назад и вжавшись затылком в стену, и зажмурил глаза, пытаясь отдышаться. Чонгук мысленно передавал ему, что осталось немного, что они с этим справятся, однако тот будто не хотел налаживать связь и сопротивлялся принимать, что ещё чуть-чуть, и для них всё закончится.

Тэхён задыхался так, будто Чонгук целовал его час или два, и всё не мог успокоиться и перестать трястись в его руках. Он упрямо избегал чонгукова взгляда, и было ясно, почему: ещё один зрительный контакт, и Тэхёна выжгло бы до маленькой кучки пепла. Прямо как той, что осталась в камине загородного дома — в месте, где Тэхён впервые начал гореть.

Но Чонгук, сдавив его лицо в ладонях, всё равно заставил посмотреть на себя. А затем моргнул пару раз, прогнав от себя слёзы, посмотрел ему в глаза напоследок и, глубоко вдохнув, сделал маленький шажок вперёд.

— Давай, Тэхён.