F22.8/F63.9

— Возьми себя в руки, — произнёс вслух Тэхён и поднял взгляд на своё отражение.

В туалете, помимо него самого, никого больше не было. Юнги порывался увязаться следом, но Тэхён отказался от помощи, ссылаясь на то, что Чонгуку она нужнее. Тот остался в кабинете Сокджина и вёл себя там откровенно по-клоунски — не потому что так хотел, а потому что под действием препарата, которым его накачали, попросту не мог контролировать собственные движения. И если Сокджин, повидавший на практике и не такого, мог нормально реагировать на подобное поведение, если Юнги, искренне переживающий за чонгуково состояние, мог держать свой эмоциональный фон на стабильном уровне, то Тэхён, находясь рядом с ним, наблюдая за кривляньями и слушая наиглупейшие бессмысленные шутки, подавить в себе гнев, проявляющийся одновременно с беспомощностью от неспособности повлиять на ситуацию, не мог.

Почему именно здесь, задавался вопросом Тэхён, почему Стихийник позволил себе так рискнуть? Интернат был всего в двух сотнях метров от подвала, в котором Юнги с Тэхёном нашли Чонгука. Получается, убийца не прятал его, потому что хотел, чтобы его нашли? Или он просто не ожидал, что все так быстро хватятся?

Как бы сильно Тэхён ни настраивал себя, как бы часто ни умывал лицо ледяной водой, бегущей из крана, у него всё равно не выходило собраться с силами. Как и унять навязчивые мысли, как и прогнать из головы момент со смотрящим в глаза Чонгуком. Много от чего в данный момент хотелось избавиться. И многое хотелось забыть.

— Умом тронулся? — прошипел Юнги, подлетев к раковине и в миг перекрыв воду.

Всё-таки увязался.

— Я же просил помочь хёну, побыть с ним, — Тэхён, с психу схватив бумажное полотенце, вытер лицо и повернулся к Юнги.

— Я и помогаю! — возмутился тот, встав напротив. — Он выгнал Сокджин-хёна. Буквально вытолкнул из кабинета. А сейчас просит тебя позвать, — Юнги громко выдохнул и посмотрел на Тэхёна с сожалением. — Ладно, не просит. Умоляет. Я знаю, что тебе тяжело там находиться, но пожалуйста, пойдём со мной. Он с ума без тебя сходит.

— Он просто бредит, — фыркнул Тэхён, обойдя Юнги, и резко направился вон.

Злость, гнев, ярость — ядерный коктейль негатива, который Тэхён метафорично глотал и которым не мог насытиться. Раздражало всё и все вокруг — и дядя, который ничего не предпринимал, чтобы Чонгука скорее отпустило, и Чонгук, который звал к себе, и Юнги, который снова начинал играть в догонялки. Последний, несмотря на то, что знал, как важно быть аккуратным, контактируя с взвинченным, переполненным ненавистью Тэхёном, всё равно хватал его за руку и без доли любезности припирал к стене, как Чонгука несколько минут назад. Смотрел так же, с нескрываемым негодованием, давил кулаками в грудь, намекая, что применит силу, если тот начнёт вырываться, не выслушав его до конца, и бесился не меньше.

— Да, он бредит, — Юнги впервые выглядел таким агрессивным. — Но даже в бреду он зовёт тебя.

Как ему объяснить, спрашивал про себя Тэхён, что у меня уже вся душа исцарапана думами и о нём, и о нас? Что не могу я собраться, не могу перестать чувствовать этот страх?

Смотря на Чонгука и вспоминая каждый миг, связанный с ним, Тэхён уже не мог допустить мысль, что когда-нибудь не успеет помочь ему. Это ведь грёбанная жизнь, в которой чудеса не случаются. Это грёбанный убийца, у которого непонятно, что на уме.

Это грёбанный вопрос «Что произойдёт раньше?», на который нет ответа.

Какие у них есть варианты? Стихийник либо просто убьёт Чонгука, либо сначала дождётся, пока обезумят дорогие ему люди, а потом и его растерзает.

— Хён… — Тэхён немного смягчил тон и осторожно коснулся его рук, отодвигая их от себя.

— Чем дольше мы стоим тут, тем хуже ему становится, — серьёзно проговорил Юнги. — Он совсем один там, и чёрт знает, что у него сейчас внутри. Я тоже не могу смотреть, Тэхён, поверь, у меня нет никаких сил видеть его таким. Но он не виноват в том, что случилось. И всё, что ему требуется в данный момент — присутствие человека, которого он любит.

«Любит».

Юнги резал по живому, потому что прекрасно знал, что подобное сработает на Тэхёне. Правда, наверняка, он не думал, что на том уже давно не осталось живых мест — Тэхён был, как одна большая незаживающая рана, которая не успевает вовремя затянуться. По которой полосуют и полосуют обстоятельствами, словами, действиями. В которую все лезут своими грязными руками, копаются прямо в ней, раздирают в мясо, пачкают. И только Чонгук её обрабатывал и залечивал: так, как и говорил Юнги, — своим присутствием. И только у Чонгука эта рана была ещё больше, чем у Тэхёна.

Находиться поодаль от Чонгука действительно было нецелесообразно, Тэхён понимал это. Поэтому, опустив голову, он кивнул пару раз Юнги и послушно последовал за ним в сторону кабинета, находящегося не так уж и далеко от их местонахождения.

Около входа в него всё так же продолжал сидеть Сокджин — то ли караулил, то ли переживал и не мог приступить к работе, — его забота о Чонгуке всегда стоила отдельной похвалы. Он подпирал рукой подбородок и задумчиво пилил взглядом пол: светлую плитку окрашивал проникающий сквозь щель под дверью солнечный свет, который постоянно мелькал — Чонгук, по всей видимости, нарезал по кабинету круги и всё никак не мог успокоиться.

— Не допрашивайте его, — не отрываясь от лучей на полу, сказал Джин. — И вообще, старайтесь говорить поменьше.

— Предлагаешь тупо молчать? — настороженно поинтересовался Юнги.

— Предлагаю слушать, — психиатр поднял на него глаза. — И слышать.

— Мне в любом случае нечего сказать, — тихо прокомментировал Тэхён и уверенно вошёл внутрь.

Чонгук, увидев его, сначала искренне удивился, а потом, дождавшись, пока Юнги закроет за собой дверь, начал радостно улыбаться и, еле удерживаясь на ногах, тянуться к Тэхёну руками. Его походка была слегка неровной, ломанной, но он всё равно упрямо шагал навстречу, продолжая неразборчиво бубнить какие-то слова благодарности. А когда всё же добрался до Тэхёна — не сам, конечно же, тот тоже приблизился к нему почти сразу, — он сгрёб его в объятия и сдавил в руках так сильно, что Тэхёну от боли невольно пришлось сморщиться.

— Я никуда не уйду, хён, — попытался оттолкнуть его Тэхён — было уже сложно дышать в такой крепкой хватке. — И никому тебя больше не отдам.

Юнги, поджимая губы и чувствуя себя явно лишним, грустно усмехался, глядя на их взаимодействие. Чонгук, прикрыв глаза, так трепетно сжимал Тэхёна и с таким спокойствием улыбался, держа его в своих руках, что Юнги сам ощущал прилив нежности и с невероятной лёгкостью подавлял в себе гнев и агрессию.

Чонгук с Тэхёном всё время боролись друг за друга. Они не кричали об этом, не устраивали драм и сцен перед окружающими. Их любовь была громкой, истинной, но только они одни знали о ней и только друг другу показывали себя настоящих.

Равновесие было тем, к чему они стремились, находясь рядом: когда одному было больно, второй отбирал часть боли себе, потому что понимал, что так будет легче справиться им обоим.

Именно это и происходило между ними сейчас.

И то, как менялось состояние Чонгука, пока Тэхён обнимал его, было прямым доказательством того, что эта схема работает.

— Тэхён, я… — Чонгук запнулся на слове и, немного отодвинувшись, взглянул на него. — Я… — он сглотнул, сморщив лоб, будто у него резко заболело горло и говорить стало трудно. — Ладно… Подожди, — Чонгук сделал шаг назад и пошатнулся, но Тэхён придержал его за локоть, позволяя устоять на ногах. — Сейчас, — он пытался расстегнуть верхние пуговицы чёрной рубашки, но его пальцы совсем ослабли — не могли ни нащупать, ни зацепиться, — и Тэхён бы помог, но не очень хотел, чтобы тот раздевался перед Юнги. — Только верхние… Не выходит…

— Долго смотреть будешь? — со спины прохрипел Юнги. — Сделай, что просит.

Легко сказать, усмехнулся про себя Тэхён. Но к пуговицам всё-таки потянулся.

Юнги, выдохнувший устало и направившийся к столу, чтобы выпить воды, не обратил внимание на тэхёнов ступор. Не заметил, что тот перестал дышать и моргать, потому что подобного поворота ну никак не ожидал, и не услышал чонгуково «Прости».

Тэхёну сейчас только одного хотелось — сдвинуть обратно края рубашки и застегнуть пуговицы. Потому что невыносимо было смотреть на это и чувствовать столько ярости. Невозможно было подавить в себе желание выломать руки тому, кто это сделал, и убить того, кто это придумал. Плёнка и пластырь были стандартным набором, завершающим любой сеанс, Тэхён знал это, но всё равно не мог найти хоть какие-то объяснения случившемуся.

Его сейчас шокировало не то, что Чонгука заставили её сделать.

Его шокировал её смысл.

— Юнги-хён.

— Что? — тот заинтересованно повернул голову и, не дождавшись ответа от Тэхёна, держащего края чонгуковой рубашки пальцами и не двигающегося, поспешил к ним. — Ты чего там… — вмиг остановившись, он захлопал глазами.

— Какого чёрта, хён? — Тэхён опять заводился, но в этот раз осознание произошедшего пробуждало в нём не ярость, а отчаяние. Непонятно, к кому он обращался в данный момент — к Чонгуку с влажными глазами, смотрящему с раскаянием, или к Юнги, который сейчас явно отказывался верить в то, что видит, — и неизвестно, о чём спрашивал. Очевидным было только то, что Тэхён не мог прийти к выводу, для чего всё это было нужно. — «F63.9»? Под ключицей?

Он повышал голос не потому, что не мог держать себя в руках, а потому что надеялся докричаться до Чонгука. Тот же шрифт, тот же размер, на том же месте — Тэхён, смотря на его татуировку, недоумевал, как такое возможно.

О ней знали лишь единицы. Тэхён носил закрытую одежду, потому что стеснялся не только своих изуродованных ладоней, но и неровной надписи под ключицей, кричащей о том, что он психически нездоров. Да, он делал её именно с этим умыслом — чтобы показать всем вокруг, что не совсем двинулся, что не псих, и всё понимает. Но это было огромной глупостью, и Тэхён до сих пор жалел, что додумался до такого. Он и Чонгуку в день их знакомства показал её только потому, что был в отчаянии — боялся, что тот уйдёт, что не захочет общаться. Тэхёну тогда слишком нужен был друг рядом, он иссыхал без внимания. А сейчас тот человек, который буквально вытащил его из длящейся годами темноты, получил метку, от которой не избавится теперь никогда — всё равно останутся шрамы.

— Прости, Тэхён, — промямлил Юнги, достав из кармана телефон и зайдя в поисковик. — Я не знаю всю МКБ наизусть…

— Расстройство привычек и влечений, — посмотрев Чонгуку в глаза, отчеканил тот. — Неуточнённое.

— Здесь… — Юнги остановился, пытаясь себя настроить, и, взглянув на Чонгука, поникнувшего головой, вернул внимание к экрану. — Здесь написано: «F63.9 — под таким номером любовь внесена в реестр заболеваний Всемирной Организацией Здравоохранения».

— Это заголовок статьи, облетевшей весь мир. Очередная газетная «утка», — Тэхён подошёл к дивану и, присев на него, принялся растирать лицо ладонями. — Любовь никогда не вносили в Международную классификацию болезней. Но люди с чего-то решили, что «жёлтой» прессе виднее. И поверили.

Чонгук, неуклюже повернувшись, приблизился за пару шагов и уселся прямо на пол, облокотившись о тэхёновы бёдра и подняв на него глаза.

Сокджин просил Юнги и Тэхёна молчать, но больше всех почему-то молчал Чонгук. Наверняка, он не улавливал и половины сути тех вещей, о которых говорил Тэхён, но всё равно преданно следовал за ним всюду, пытаясь поддержать. Наверное, чувствовал, как Тэхёну сейчас тяжело, и даже в таком состоянии умудрялся это понять.

— Зачем тогда… — начал Юнги.

— Это очень тонко, хён, — Тэхён положил незабинтованную ладонь на щеку Чонгука и провёл большим пальцем по векам, призывая закрыть глаза. — С одной стороны, он влюблён, а с другой…

— Имеет психическое расстройство, — прошептал тот. — Подожди, где-то я уже слышал это. Кто-то из моих знакомых говорил, что любовь — это психическое расстройство.

— Да. Я, — грустно улыбнулся Тэхён. — Я всегда так считал. И всегда всем так говорил.

— А кому конкретно, сможешь вспомнить?

Тэхён помнил каждого. Круг общения у него был маленьким, а все те посторонние, с кем Тэхён пытался завести разговор о своём видении такого чувства, как любовь, быстро исчезали из поля зрения. Кто же в здравом уме будет думать о любви в подобном ключе? Только безумные. И немногие из тех, кто безумных лечит.

Чонгук таким не был. Даже несмотря на то, что его накачали наркотиками, он смотрел на Тэхёна осознанно — так, словно был согласен со всем, что тот говорил, и мысленно передавал, мол, ничего страшного, не переживай, чёрт с ней, с этой татуировкой. А Тэхён переживал — он не хотел, чтобы всё было так. Не хотел становиться причиной мучений Чонгука.

Сначала хёну воткнули нож в спину. Ради представления перед Тэхёном.

Потом толкнули его, прогуливающегося по коридору клиники, чтобы он упал, повредил сосуды. И истёк кровью прямо на глазах у Тэхёна.

Сейчас ему сделали татуировку, несущую тот же смысл. Парную с Тэхёном.

Тэхён понимал: он — незаметная бомба, которой рано или поздно разорвёт Чонгука. На ком из них Стихийник был больше помешан, предстояло ещё разобраться, но сейчас, определённо, необходимым было сделать то, что Чонгук пытался сделать ещё в самом начале.

— У тебя зрачки разные по размеру. Это немного жутковато, — ласково прошептал Тэхён, наклонившись к его губам. — Но ты всё равно самый красивый из всех, кого я когда-либо встречал. Всегда помни об этом.

— Что ты делаешь? — вдруг занервничал Юнги. — Ты не можешь…

— Я должен, хён.

Тэхён коснулся чонгукова лба своим. Вновь было непонятно, к кому он сейчас обращается — к Чонгуку, опустившему ресницы и будто всё понимающему, или к Юнги, заметно задрожавшему от тэхёновых слов, — известно было лишь то, для чего он собирается так поступить с Чонгуком.

— Не смей с ним прощаться, — в интонации Юнги было столько мольбы, что у Тэхёна, внимательно слушающего его и одномоментно ощущающего на своих губах чонгуково дыхание, разрывалось сердце. — Особенно сейчас, в такой момент. Он просто не справится без тебя.

А со мной, хотелось спросить Тэхёну, со мной он справится? Предугадать, каким станет следующий ход Стихийника, было невозможно, но то, что в этом так или иначе будет замешан Тэхён, не вызывало сомнений.

Оставить Чонгука значило уберечь его от новой боли. Хён ведь сам говорил: «Я готов жизнь отдать, чтобы тебе никогда больше не было больно». Тэхён не понимал тогда, что это за лютое геройство такое, и считал, что оно того не стоит. А сейчас уверенно соглашался с тем, что так и должно быть, и более того, был сам готов пожертвовать ради него жизнью.

Тэхён, конечно же, боялся умереть.

Но смерть не была для него самым страшным.

— Я без тебя не смогу, — произнёс Чонгук крайне тихо — так, чтобы только Тэхёну было слышно.

А потом уронил на тэхёновы колени свою голову, окончательно потяжелевшую, обнял его за ноги и моментально отрубился, пробубнив что-то напоследок.

То, как сильно Тэхён не хотел потерять Чонгука, одному Богу, наверное, было известно. Как не хотел отпускать хёна, расслабляющегося и засыпающего прямо у него в ногах, как хотел поцеловать его сейчас, чтобы сохранить это ощущение в памяти, — аналогично. Но мысль о том, что по-другому Чонгука просто не защитить, не давала адекватно посмотреть на ситуацию. Тэхён был уверен, что именно он — виновник случившегося, и только избавившись от него, Чонгук сможет жить спокойно до тех пор, пока Стихийника не поймают. Ведь именно с появлением Тэхёна на Чонгука начали покушаться. Судя по рассказам отца и Чимина, раньше трогали только жертв, а к Чонгуку совсем не проявляли внимания. Но как только тот познакомился с Тэхёном, начала происходить какая-то чертовщина. Было ли это как-то связано с их совместным прошлым? Или это было намёком на то, что следующими и, возможно, последними жертвами будут они оба?

— У него жар, — констатировал Тэхён, продолжая перебирать в пальцах чонгуковы волосы. — Надо бы его уложить.

— Д-да, конечно, — начал заикаться Юнги.

— Спасибо, — Тэхён крепко схватил Чонгука за плечи и, приподняв его не без помощи Юнги, расположил на диване, а потом застегнул верхние пуговицы на рубашке и поправил съехавшие на глаза пряди.

— Слушай…

— Ты ведь любишь его? — выпрямившись и засунув руки в карманы, спросил Тэхён.

Юнги резко повернул на него голову. Постоял так пару секунд, раздумывая над тем, стоит ли вообще говорить об этом, а потом медленно вернул взгляд на Чонгука.

— Люблю, — честно ответил. — Не так, как ты. То есть… — и зажмурился. — Совсем не так. Но люблю.

— Береги его, — смотря на спящего Чонгука, Тэхён еле сдерживал в себе слёзы. Проще задохнуться на месте, думал прямо сейчас, чем сделать шаг из этого кабинета. Проще забрать всю его боль и захлебнуться ей, и чёрт с ним, с этим равновесием. Лишь бы только он не страдал никогда. Лишь бы его никто не трогал. Если я тебе мешаю, обращался к Стихийнику, забирай меня хоть сейчас. Делай, что хочешь — рисуй на мне послания ножами, режь мою кожу, смейся из-за моих криков и плача. Только его оставь в покое. Отыграйся на мне за всё, что тебя гложет. Замучай, истязай и выброси. Я отдамся, потому что я эгоист — не могу смотреть, как он изнывает. Я готов, потому что хочу спасти его. Я готов, потому что мне без него бессмысленно. — Пожалуйста, хён.

Он знал, что никогда не найдёт кого-то даже близко похожего на Чонгука. Никогда не сможет влюбиться так же. Тэхён плевать хотел на банальность своих мыслей, он действительно чувствовал это, но не решался рассказать Юнги правду о том, что без Чонгука понятие «счастье» точно станет для него чем-то пустым и полым.

И о том, что никогда и ни о ком, кроме Чонгука, у него не будет так сильно болеть сердце.

— Останься, — Юнги просил, будто в последний раз. — И оберегай его сам. Я — слабак, и ничего не умею. У меня нет столько сил, как у тебя, я не привык бороться.

— Хён, — Тэхён развернулся к нему, подошёл вплотную и обнял очень аккуратно. — Самое время начать, — прошептал на ухо, положив подбородок на его плечо, и улыбнулся. — Хотя бы ради хёна.

Юнги беззвучно выдохнул, выпуская его из объятий, и вымучил из себя ответную улыбку. Конечно он будет, у него разве есть выбор? Он и раньше пытался, и это было его единственной целью в жизни, вот только теперь, смотря на удаляющуюся тэхёнову спину, у него впервые опускались руки. Впервые вера в себя так быстро иссякала.

Но Юнги ли было не знать, что происходит сейчас у Тэхёна внутри. Как его, не способного удавить в себе эмоции, перемалывает осознанием, что Чонгук выживет, только если они двое будут порознь. Как его чувства — любовь, ненависть, счастье, душевная боль, — усиленные в разы в связи с его особенностями, отклонениями психики, душат его, изводят до внутреннего крика, который тот неизвестно как сдерживает в себе.

Юнги не нужны были объяснения поступка Тэхёна, он лучше всех понимал мотивы его действий.

Тэхён, конечно же, боялся умереть.

Но ещё больше он боялся умереть вместе с Чонгуком.