F22.8/F63.9

Обычно психиатры получают ответы путём наглядных примеров — любят показывать на себе, изображать на бумаге, играть мимикой или совершать телодвижения. Тэхён знал, для чего это нужно — врачи следят за реакцией и делают профессиональные выводы, — но не понимал, что в данный момент хочет от него дядя. Сокджин, находясь в тэхёновой спальне, творил какую-то ерунду, разговаривая с ним, как с ребёнком: например, приподнимал руку, согнутую в локте, прямо перед собой, и чертил в воздухе линии над ней, поясняя своё действие фразой «Вот это — хорошее настроение, радость», а потом — под ней, где «Апатия, грусть, тоска». Тэхён ждал, пока дядя дойдёт до самой руки, начертит линию прямо по ней и скажет, что этот уровень означает «Никак». Тэхёну было никак. Единственное, что он испытывал сейчас — это стыд перед Юнги. Было некрасиво лезть в его голову и так бесцеремонно заявлять о детских травмах. Травмы они на то и травмы — несут за собой след. Тэхёну не нужно было объяснять, почему человек из-за них так ломается, и насколько глубоко въедаются эти следы, и как скребутся изнутри без остановки.

Психологические травмы всегда отбирают собой что-то важное: какие-то глубинные чувства, какие-то мощные эмоции. Вернуть их впоследствии невозможно, разве что создать заново, но уже искажёнными.

Тэхён думал, что Чонгук не может сказать «Я люблю тебя», потому что кто-то отнял у него самое главное. Без этого главного он, как пташка в заточении — смотрит на мир сквозь железные прутья и осознаёт, что должен быть там, снаружи, но не может выбраться, не знает, как надо, не видит выхода. Запусти к нему вторую птичку, такую же покалеченную, как он, и он решит, что заточение кончилось, раз он теперь не один, что его мир стал таким же ярким, живым, настоящим, как у тех остальных, кто не закрыт в узком пространстве. И он будет стараться, будет пытаться казаться нормальным, но внутри по-прежнему останется неполноценным, поломанным. Тэхён сидел в этой клетке с Чонгуком давно, но почему-то до этого момента ни разу не задумывался — а кто же из них оказался в ней первым? Тэхён жалел себя всю свою жизнь, винил вселенную в том, что она так посмеялась над ним, но о себе ли стоило беспокоиться? Ему ли, на самом деле, было здесь хуже? А может, всё же Чонгуку?

— У меня нет депрессии. Прекрати скакать вокруг, — Тэхён уже откровенно устал от мельтешения перед глазами.

— Ты же умный мальчик, Тэхён, — начал Сокджин, схватив свои вещи в руки. — Не мне тебе объяснять, что отрицание симптомов — это…

— Бла-бла-бла, — закатил глаза Тэхён. — Послушай, — он постучал по месту рядом с собой, приглашая присесть на кровать. — Это убого прозвучит. И неправдоподобно, я знаю, но… — Тэхён поднял голову на врача, который пилил взглядом содержимое своей сумки: из неё торчал уголок белой ткани, на которой красовалось вышитое «Earth» с эмблемой интерната. Наверное, он настолько спешил сюда, что вылетел на улицу прямо в халате, а снял его уже по пути. — Я люблю его, — Сокджин на какое-то время замер, а потом закрыл сумку и, поставив её на пол, принялся поправлять ремешок часов на руке. — Я люблю Чонгука.

Сокджин, кажется, удивлён не был. На кровать он так и не присел, глаза тоже не поднял, зато начал потихоньку собираться и выдвигаться на выход. Тэхён понимал, что ему неприятна эта тема; для дяди вообще любая тема о Чонгуке, что удивительно, была неприятна. Может быть, у него была личная неприязнь к нему, может, напротив — сильные чувства, вроде отцовских. Но какой бы ни была истинная причина, одно в Чонгуке он точно не выносил — ориентацию.

Сокджин никогда не принимал однополые отношения и всегда высказывал чёткую мысль о том, что гомосексуалист — это человек с психическим отклонением. Так легко отмахнуться профессией, рассуждал Тэхён, так легко сыграть роль специалиста, компетентного в столь тонких вопросах. Так легко притвориться, если знаешь, как правильно это сделать.

Тэхён часто размышлял над тем, что у дяди когда-то был подобный опыт, ведь неспроста он стал так неправдоподобно изображать ярого противника, гомофоба. Настоящие гомофобы полны ненависти, презрения; те, кому плевать, напротив, не выдают никаких эмоций. А Сокджин вёл себя по-иному — заинтересованно и одновременно нейтрально. Как у него это получалось и что же таилось внутри, стоило только гадать.

— Думаешь, это незаметно? — Сокджин посмотрел на него со всей серьёзностью. — Ты говоришь, что любишь его, вот только так ли это? Уж не поэтому ли ты оставил его одного в такой момент? — прозвучало с упрёком. — Знаешь, я расскажу тебе кое-что о Чонгуке, — он всё же принял предложение и разместился на краю кровати. — О настоящем Чонгуке, — Тэхёна пугала такая формулировка — дядя явно собирался рассказать что-то плохое, — но, благодаря выпитой с его подачи таблетке, Тэхён мог позволить себе контролировать свои эмоции. — У Чонгука была насыщенная жизнь в школьные годы. Вокруг происходило множество вещей — он брал первые места на олимпиадах, выигрывал чемпионаты, получал приглашения от колледжей. Девушки… Ох, девушки в буквальном смысле дрались друг с другом за шанс пойти с ним на выпускной, — Тэхён мягко улыбнулся, почувствовав гордость за человека, в которого влюблён. — Он был закрытым, но активным: участвовал в различных мероприятиях, помогал преподавателям, иногда даже сам проводил занятия — ему доверяли, потому что у него был ум, которому все завидовали, и терпение, позволяющее подстроиться под любую ситуацию. И всюду таскал за собой Чимина и Юнги. Эта святая троица была дружнее твоих любимых Гарри, Рона и Гермионы, — Сокджин тоже приподнял уголок губ. — Чонгук был самым обычным парнем, не отличающимся от других совершенно ничем. Разве что природной застенчивостью, огромной силой воли и мудростью, — но на этих словах улыбка резко испарилась с сокджинова лица. — Чонгук был самым обычным парнем вплоть до окончания школы. И лишь я один знал, что он чувствовал всё это время на самом деле.

— Я не уверен, что хочу знать это… — прошептал Тэхён, отворачиваясь.

— С семи лет Чонгук пребывал только в одном настроении, — проигнорировав просьбу остановиться, выпалил Сокджин. — Есть догадки?

— Эм… — задумчиво промычал Тэхён. — Паршивом?

— Близко, — Сокджин стучал пальцем по колену и смотрел в пол. — Но нет.

— Подавленном?

— Теплее.

— Последняя попытка, да? — прохрипел Тэхён, почесав затылок. Сокджин утвердительно кивнул. — Депрессивном?

Сокджин развернулся к Тэхёну лицом, подогнув под себя одну ногу и внимательно на него уставился. Тот был растерян и заинтригован, а ещё немного напуган — вряд ли был готов к такой правде, но Сокджин понимал, что рано или поздно Тэхён всё узнает, поэтому и решил рассказать — так у врача хотя бы была возможность вовремя среагировать на неожиданный выпад.

— Горячо, — произнёс Сокджин, дождавшись пока испуг в глазах Тэхёна сменится на относительное спокойствие. — Суицидальном.

— Что? — Тэхён усмехнулся — не поверил. — Суицидальном? Чонгук-хён?

— Знаешь, что он делал на протяжении последних двадцати пяти лет? — спросил Сокджин, а Тэхён, боязливо посмотрев на него, отрицательно помотал головой. — Составлял планы самоубийства.

— Планы? — опять переспросил Тэхён. — Ты употребил слово во множественном числе, — Сокджин продолжал смотреть на него и даже не пытался возразить. — Он что, действительно пытался покончить с собой?

— Нет. Он говорил, что родители, брат и его лучшие друзья не заслуживают такого, — психиатр пододвинулся ближе. — Чонгук постоянно признавался, что не хочет жить, но уверял, что ни за что не поступит так со своими близкими, не доставит им такие страдания. Он всегда был таким, всегда думал в первую очередь о других, — Сокджин повернул голову на окно. — Составление планов было некой терапией, это его успокаивало: он долго корпел над листком, выписывал на нём дату своей смерти, подробно описывал сам процесс и что он при этом чувствует, а потом приносил этот лист мне. Стандартный приём, — Тэхён был в таком шоке, что даже спросить ничего не мог. Он и сам часто задумывался о смерти, но считал себя трусом для того, чтобы попытаться убить себя. Неужели вечно улыбчивый, рассудительный хён мог переживать внутри себя такие терзания и был готов умереть? — Знаешь, сколько у меня накопилось этих листов? — Тэхён, морально подготавливаясь к ответу, не мог даже пошевелиться. — Сорок семь, — во взгляде у Сокджина проскальзывали жалость и сочувствие, а ещё неприкрытая злость то ли на Чонгука, то ли на самого Тэхёна. Последний, к слову, с услышанным справиться не сумел: медленно прикрыв глаза, он спрятал в ладонях лицо. — Чонгук умирал внутри себя ровно сорок семь раз.

Тэхён больше не мог держать в себе эмоции. Всё, чего ему сейчас хотелось, — обнять Чонгука и спросить, что его так сильно гложет, почему он так мучается. Помочь. Чем угодно. Сокджин приехал сюда явно не потому, что соскучился. Наверняка, он узнал, что Тэхён сбежал, а ещё, скорее всего, увидел, как Чонгук отреагировал на тэхёнов уход, поэтому и примчался — вразумить, попросить прекратить строить из себя героя и вернуться к Чонгуку.

И Тэхёна неожиданно захлестнуло — пониманием, болью, слезами.

Чонгук не был виноват в случившемся.

Чонгук не хотел себе такой участи.

Чонгуку нужна была поддержка.

Хён никогда в своей жизни не поступил бы так с ним. На всё бы пошёл, всем бы пожертвовал ради тэхёнова счастья.

«Я готов жизнь отдать, чтобы тебе никогда больше не было больно», — так он говорил, после того, как еле вынес вид крови на руках Тэхёна, и после того, как сам же обработал глубокую рану.

Да, Чонгук не признавался в любви. Да, он не произносил это чёртово «Я люблю тебя». Но неужели всё, что он делал, не было доказательством его любви? Неужели его забота, полные нежности глаза, его губы, аккуратность в его действиях и ответственность, неужели то, как он реагировал в момент их близости, и то, как ползал на коленях перед ним, накачанный наркотиками, не были подтверждением его чувств?

Тэхён плакал так громко, что у Сокджина, наблюдающего за ним, тряслись руки. Больше всего сейчас Тэхён боялся, что хён его не простит, что даже слушать не станет, почему он так сделал и какую цель преследовал. Не было ничего страшнее, чем услышать в чонгуковом голосе безразличие и пустоту. Тэхён хотел спасти их обоих, но в итоге всё только разрушил: разделил одно целое на две части, отделил их друг от друга и раскромсал собственноручно, сделав ещё более уязвимыми.

— Но когда он встретил тебя, всё изменилось, — более снисходительно продолжил Сокджин. — Он больше не таскал мне листков, не рассказывал о ночных кошмарах. Когда Стихийник перебил всех, кто был ему дорог, я подумал, что Чонгук больше не будет бороться. Семья — единственное, что берегло его от самоубийства, но и её у него отобрали. Я вздрагивал от любого звонка, потому что боялся новостей о его смерти, однако потом случилось то, чего я никак не ожидал, — Тэхён поднял лицо и, стерев слёзы с щёк, принялся растирать распухшие глаза. — Он сел напротив меня, улыбнулся совершенно искренне и тихо произнёс: «Я больше не хочу умирать».

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — шмыгнул носом Тэхён.

— Ты лучше всех знаешь, что такое селфхарм, — Сокджин поднялся на ноги и накинул на плечи пиджак. — И что физический селфхарм — ничто рядом с душевным.

— Да, но…

— Но душевный селфхарм даже близко не идёт в сравнение с душевным самоубийством. Особенно, когда таких самоубийств сорок семь, — Сокджин шагнул к Тэхёну, погладил его по голове и приподнял за подбородок лицом к себе. — Спустя столько лет, спустя такое количество попыток, Чонгук, наконец, нашёл смысл, ради которого ему хочется жить. А ты взял и отнял его.

— Что мне сделать, чтобы он меня простил? — Тэхён сидел, не двигаясь в его хватке, и просил помощи влажными, раскрасневшимися глазами. — Я должен всё исправить, но я не знаю, как...

Сокджин отпустил его, наклонился вперёд и, оказавшись в нескольких сантиметрах от его лица, очень тихо прошептал:

— Если не хочешь, чтобы сорок восьмая попытка оказалась последней, просто верни ему смысл.

Врач медленно разогнулся, оглядев комнату ещё раз, пару раз легонько стукнул ладонью по тэхёнову плечу и направился к двери.

Тэхёну не нужны были напутствия или разъяснения.

Он и без них понимал, что смыслом Чонгука был, есть и будет всегда он сам.

* * *

— Когда Тэхён сделал её, я так злился… — выдохнул Намджун, скрестив руки на груди.

Юнги, сидя прямо на кушетке, тонким слоем накладывал мазь на татуировку Чонгука. Тот не произнёс ни одного слова с тех пор, как очнулся; не попросил уйти или остаться, не спросил у Юнги, как он себя чувствует, не потребовал обезболивающего или снотворного. Чонгук ударился затылком достаточно сильно, и наверняка у него сейчас голова раскалывалась, да так, что терпеть было невозможно, вот только в этом и был его принцип: Чонгук никогда не заглушал физическую боль, а зачастую — напротив, пытался себе её причинить, лишь бы хоть как-то ослабить душевную.

— Что вы мне дали? — вдруг подал голос Чонгук.

— Ты о чём? — Юнги, оживившись, схватил его за руку.

— О таблетке, — Чонгук смотрел куда-то сквозь стену и говорил так, будто ему на всё наплевать. — Вы принесли мне таблетку во время разговора.

— Ах, это… — вспомнил Намджун. — Она была пустышкой. Джин сказал, что тебе ничего нельзя пока принимать, но плацебо может сработать.

— Ясно.

Чонгук приподнялся, уселся на самый край койки и, свесив вниз ноги, принялся застёгивать верхние пуговицы на рубашке.

На его лице читалось полное безразличие. Никакой боли, терзаний, отчаяния. Обычно так выглядят люди, которые сдаются. Чонгук всегда притворялся счастливым ради близких, потому что не хотел их расстраивать и заставлять жалеть, сочувствовать. Сейчас, после того, что случилось, он притворяться больше не хотел — попросту сломался.

— Его накажут по всей строгости, — уверенно заявил офицер. — Костьми лягу, но сделаю так, чтобы он страдал до конца своих дней.

— Он проделывал все эти вещи, сидя в тюрьме, — Юнги посмотрел на него с недоверием. — На что он ещё способен? Кто-то ведь на свободе выполнял его действия.

— Думаю, он всё же как-то связан со Стихийником, — умозаключил Намджун, смотря на Чонгука, который, кажется, даже не вникал в разговор. — Нужно узнать, кто посещал его все эти годы, и с кем он общался, находясь за решёткой.

— Чимин-хён сейчас с ним, — напомнил Юнги. — Он точно не упустит возможности узнать все мельчайшие подробности.

— Тут ты прав, — тот поджал губу. — Чёрт возьми… — и устало выдохнул. — Подумать только… А ведь эта мразь тренировала Тэхёна.

— Что? — интонация у Чонгука была твёрдой, даже слегка озлобленной, а в глазах виднелась только темень и лёд. — Что вы сейчас сказали?

— Хён, — Юнги резко схватил его за локоть. — Не делай глупостей.

Чонгук его фразу вряд ли услышал. Он соскочил с кровати прежде, чем Намджун успел встать у него на пути, и побежал настолько быстро, что ни офицер, ни Юнги, не смогли его догнать. Интуиция вела на выход, к парковке, на которой стояло не так уж много машин, но медицинская, на которой Чонгука сюда привезли и которая почему-то пустовала — наверное, водитель отошёл покурить, — выделялась ярким белым пятном.

Чонгуку нельзя было садиться за руль, это приравнивалось к самоубийству, но мысли о Тэхёне и его занятиях с тренером Доном толкали на безрассудные действия: на поворот ключа зажигания, на вдавливание педали в пол и на немедленный выезд на центральную дорогу, ведущую к нужному жилому комплексу.

* * *

— Я ничего больше не скажу, — зевнув, заявил Дон.

— Вот уж не думаю, — прищурился Чимин. — Хватило ума оставить нас в дураках, хватит ума и сознаться в остальном, чтобы облегчить себе участь.

— Чимин-а, ты же прекрасно знаешь, что именно по этой причине я и буду молчать.

— Поясни.

— Ой ли? — усмехнулся Дон. — Строишь из себя глупенькую, да так мастерски, что даже я завидую.

— Слушай, если есть что сказать — говори. Меня твоя клоунада за душу не берёт.

— Мы похожи с тобой.

— Это чем, например? — вскинул бровь Чимин.

— Оба в курсе, кто убийца. И оба молчим.

Чимин облокотился о стол и, подперев кулаком подбородок, невозмутимо отвёл взгляд в сторону.

— Даже если это так… Одно дело — быть в курсе, другое — быть соучастником.

Тренер ухмыльнулся, закинув руки за голову, и заинтересованно уставился на Чимина.

— Я не имею никакого отношения к Стихийнику.

— Я знаю. Просто проверял твою реакцию, — Чимин взглянул на него с вызовом. — Ты не боишься, что он прикончит тебя, как только узнает о твоей осведомлённости?

— Боюсь, Чимин-а, боюсь, — честно выдал Дон. — Двойники — моих рук дело, и убийства их заказал я. В этом я уже признался. Ты хочешь знать цель? Месть. Месть Чонгуку. За что — спроси у него сам.

— Это всё?

— Нет, — Дон коварно улыбнулся. — Пожалуйста, передай ему, что мне очень жаль. Жаль, что в тот день, четвёртого апреля пятнадцатого года, он не задохнулся в петле вместе со своими родителями.

Кулаки так и чесались пройтись по лицу Дона, но Чимин не хотел тратить силы и здоровье на это подобие человека, поэтому, поднявшись на ноги, сразу зашагал на выход.

— Мы ещё не закончили, — бросил напоследок.

— Да, — пробормотал под нос Дон, услышав, как захлопнулась дверь. — И теперь уже никогда не закончим.

* * *

Чонгук не стал дожидаться лифта: решил, что добежит быстрее. Десять лестничных пролётов он обогнул, кажется, за минуту; нужную квартиру нашёл ещё быстрее. Не застопорился на входе, сразу нажал на звонок. И давил на него, не отпуская, пока не отворилась дверь, а в проёме не нарисовался испуганный Тэхён.

Чонгук бежал сюда так быстро, что потратил все силы. Он не мог отдышаться и собраться, только морщился, сглатывая слюну, и сжимал в кулаке рубашку на своей груди. Тэхён тоже молчал, потому что не ожидал его здесь увидеть — он лежал второй час на кровати, обдумывая план, как подобраться к хёну, как попросить прощения, как признаться в любви, чтобы тот вновь поверил. Но Чонгук опередил его, и сейчас, переступив порог, схватив его за плечи и отчаянно вонзив в тонкую кожу пальцы, смотрел на него так, будто вот-вот разрыдается.

— Что он сделал с тобой? — губами произнёс Чонгук, не отпуская ни на секунду.

— Кто? — так же тихо уточнил Тэхён.

— Тренер Дон.

Тэхён очень медленно опустил веки и принялся глубоко вдыхать воздух.

Чонгук понимал, что тот считает про себя и пытается успокоиться, поэтому не тряс его больше так сильно.

— Тэхён, — в голосе Чонгука было столько мольбы и сожаления, что у Тэхёна даже сквозь опущенные ресницы проступали слёзы. — Скажи, что он не трогал тебя, что никогда к тебе не прикасался. Скажи, что ты не понимаешь, о чём идёт речь, что я несу какую-то чушь, — Чонгук был очень слаб, это ощущалось по его хватке, и не мог даже заплакать — настолько он был разбит. — Чёрт возьми, Тэхён, скажи, что он — хороший человек, что он заботился о тебе, учил боевым искусствам и никогда... никогда тебя не трогал...

Последний выдох — неторопливо, старательно, как учил врач, и Тэхён унял в себе дрожь.

А потом разомкнул крепко зажмуренные веки.

Поднял глаза на Чонгука, который смотрел взаимно, который был похож на самоубийцу с сорока семью попытками душевного селфхарма, который сходил с ума с каждой секундой нахождения рядом.

Моргнул заторможенно.

И застыл перед хёном в молчании.