F22.8/F63.9

Намджун никогда не ехал на работу так медленно.

От очередной бессонной ночи перед глазами плыло всё: и разметка на дороге, и фонари, освещающие улицу, и небо, виднеющееся за лобовым стеклом — такое же тёмное, заслонённое огромными тучами. А офицер, вдавливая ноготь большого пальца в подушечку мизинца, пытался отогнать сон и сконцентрироваться на мыслях, так упрямо путающихся в голове.

Намджун потерялся в днях.

Он скучал по Тэхёну и беспокоился как никогда прежде. Переживал за Сокджина: для него поездка в Шанхай, в тот самый ненавистный филиал, уже была страшнейшей пыткой, так ещё и Тэхёна с депрессивным синдромом, трудно поддающимся любого рода терапии, спихнули на его плечи. Сокджин был талантливым врачом, но не Богом; иногда не имело значения, как сильно он старался помочь, не всё зависело от него одного.

Намджун боялся за Чонгука.

Сбежав из больницы с ещё толком незарубцевавшейся раной, тот постоянно работал: загружал себя проектами и колесил по миру, подписывая всё новые и новые контракты. Но даже в такой изматывающей спешке он находил время на то, чтобы позвонить и узнать, есть ли какие-то новости о Тэхёне. А потом сухо отмахивался от расспросов о собственном здоровье и бросал трубку. Намджун понимал, что Чонгук изводит себя, чтобы забыться и перестать думать о произошедшем. Ему было плевать на свою жизнь, он давно сдался, а жить продолжал только ради дорогих ему людей — Юнги и Чимина. Офицер знал, что Чонгук попросту не может позволить себе ранить их так же сильно, как когда-то ранили его, забрав всех родных и любимых. Поэтому он держался. Поэтому справлялся, несмотря на адскую душевную боль.

Намджун боролся с обсессиями.

Тэхён слишком быстро привязался к Чонгуку. У последнего уже был грешок: любовная или сексуальная — Намджун не вдавался в подробности — связь с Юнги; у Тэхёна же было врождённое отсутствие понимания правильности некоторых вещей, а также предрасположенность к стремлению натворить глупостей. Офицер был уверен, что натворить глупостей Чонгук Тэхёну точно не позволит. Но это совсем не значило, что сам Чонгук не мог влюбиться в его сына, что не мог наплевать на нормы и мораль ради счастья близкого ему человека. Ради счастья Тэхёна.

Намджун часто видел Чонгука и Юнги вместе. Часто наблюдал за ними и пытался уверить себя, что у любви нет пола, что не нужно так брезгливо относиться к подобным отношениям. Что это их право и их выбор. Но, сколько бы Намджун ни присматривался к ним обоим, сколько бы ни искал между ними искр, которые обычно вспыхивают между влюблёнными, он ни разу не замечал в глазах Чонгука и доли тех чувств по отношению к Юнги, той заботы, преданности и искренности, которые он дарил находящемуся рядом Тэхёну. Не видел той аккуратности, с которой Чонгук сжимал неразработанные тэхёновы пальцы, той улыбки, в которой он безуспешно прятал нежность. Зато видел голые факты: как менялась чонгукова кривая на кардиограмме, стоило Тэхёну появиться в палате, как стабилизировалось его дыхание, сбитое к чёрту от невыносимой боли в последние пару часов до плановой дозы обезболивающего, когда Тэхён смеялся, как всё и все уходили на задний план, когда он слышал тэхёнов голос. Намджун отрицал, изо дня в день уговаривая себя, что у него, как у отца, беспокоящегося за своего сына, просто крыша поехала, что такого попросту не бывает. Что Чонгук не может так быстро влюбиться. Тэхён — легко, но не Чонгук, чёрт возьми.

И догадывался, что противиться настолько очевидному — глупо, только всё равно продолжал нагнетать, потому что не желал Тэхёну такой жизни.

Дорога до участка ему не особо запомнилась: заполнив голову рассуждениями о сыне и его будущем, офицер не заметил, как оказался на парковке. Свет горел лишь в нескольких окнах здания; смена должна была начаться через три с половиной часа, но к числу освещённых кабинетов, как ни странно, относился и их с Чимином. Через стекло виднелся одинокий настольный светильник и тени на стене от телодвижений детектива — последние полтора месяца тот буквально ночевал на работе, пытаясь разыскать информацию и свести какие-то концы, в чём, естественно, раз за разом терпел провал.

И эта очередная чиминова ночёвка на работе вовсе не была неожиданностью для Намджуна. Неожиданностью был знакомый красный автомобиль, внезапно появившийся в поле зрения — на соседнем парковочном месте.

— У тебя в гардеробе есть рубашки и брюки не чёрного цвета? — подойдя к мерседесу, Намджун протянул руку. — Тоску нагоняет.

— И вам доброе утро, — Чонгук захлопнул дверцу и ответил на рукопожатие.

— Ещё и волосы в чёрный покрасил, — неодобрительно протянул офицер, помотав головой. — Пробор сделал, лоб открыл… Пожалей девчонок, сынок, — Чонгук смущённо опустил глаза и отмахнулся, мол, перестаньте, а офицер, кивнув на входную дверь в участок, сразу двинулся в нужную сторону. — Чего это ты приехать решил? Ещё и в такую рань.

— Чимин позвонил. Сказал, что есть важный разговор, — поднимаясь по ступенькам, прояснил Чонгук. — Случилось что-то?

— Нет, — Намджун в недоумении поморщил лоб. — В последнее время не было никаких новостей.

— Значит, по личному вопросу, — предположил Чонгук, открывая перед офицером дверь.

— Как твоё самочувствие? — кивая в знак приветствия дежурному, спросил тот. — И да, Юнги же сегодня должен прилететь?

— Офицер Ким, вы спрашиваете меня об этом каждый день, — в интонации Чонгука слышалась искренняя благодарность и намёк на то, что со здоровьем всё в полном порядке и переживать не за что. — Не считая небольшой паранойи, я полностью здоров. А Юнги, скорее всего, уже прилетел. Он просил не встречать, сказал, что сразу на работу поедет, — Чонгук нажал на кнопку вызова лифта и повернулся к офицеру. — Как… — он поджал губы, размышляя о том, стоит ли вновь спрашивать об этом. — Как там Тэхён?

— Тэхён хорошо, — сухо ответил Намджун и тут же попятился назад. — Забыл кое-что. Поднимайся пока, я приду позже.

Чонгук проводил взглядом его спину и тяжело выдохнул, надеясь, что тот ушёл не потому, что не хотел обсуждать с ним Тэхёна и его состояние. Прошло порядка полутора месяцев, а в Чонгука до сих пор бросались лишь дежурными «Он в порядке», «Не переживай, с ним это не в первый раз, он справится», «Сокджин знает, что делать». Чонгук прекрасно знал, что Тэхён справится. Даже не рассматривал другие варианты — о чём вообще могла идти речь? Тэхён был самым сильным, сильнее их всех вместе взятых. То, что он должен был выздороветь, не нуждалось в таком частом подтверждении и повторении.

Но проблема была совершенно не в этом. Как бы Чонгук ни был уверен в стойкости Тэхёна, как бы ни желал принять факт, что с тем всё действительно хорошо, никто и малейших попыток не предпринимал, чтобы посвятить его в курс дела более подробно. Чонгуку даже пришлось настоять на том, чтобы офицер отпустил Юнги в Китай, когда все в отделе были категорически против этой идеи. И сделал он это только ради одной цели: чтобы хоть Юнги рассказал, что там происходит с Тэхёном. Нужна ли ему какая-то помощь, можно ли как-то с ним связаться. Но и Юнги в этом плане его разочаровал: за весь свой отпуск прислал одно-единственное сообщение: «Тэхён улыбается, Сокджин-хён постоянно работает. Китай прекрасен, а я счастлив как никогда», — а потом и вовсе отключил телефон.

Чонгук был рад, что Тэхён улыбается, а Юнги счастлив.

Но у него уже практически не осталось сил на то, чтобы продолжать сдерживать себя от попыток бросить всё и купить билет на ближайший рейс до Шанхая.

* * *

В кабинете привычно стоял насыщенный запах апельсинового чая, и Чонгук, чувствуя себя так, будто вернулся в школьные годы, улыбался появившимся в голове картинкам: каждый раз, когда после окончания уроков он наведывался в гости к Чимину, мама последнего заваривала им такой чай. С тех времён прошла, кажется, целая вечность, но Чонгук не помнил ни одного дня, чтобы Чимин не уверял его и всех вокруг в том, что апельсиновый чай бодрит получше самого крепкого кофе. Однако сейчас тот почему-то молчал и, сидя за своим столом, смотрел на откинувшегося на спинку стула Чонгука со странноватым прищуром.

— Ты покрасил волосы?

— Утверждаешь очевидное? — Чонгук закатил глаза.

— Просто неожиданно, — пожал плечами тот. — Но тебе идёт. И проборчик этот… — указал карандашом на его голову и усмехнулся. — Выглядишь моложе. Это часть какого-то плана?

— У тебя был разговор, — напомнил Чонгук. — Важный, — специально выделил. — Давай ближе к сути.

Поднявшись на ноги, Чимин прошагал к окну, обнял себя руками и громко выдохнул. Обстановка казалась ему нагнетающей: мало того, что на улице снова собирался дождь, а темный кабинет, в котором гулял сквозняк, освещала временами погасающая лампочка, так ещё и тема, которую он собирался поднять, была, возможно, самой неприятной из всех возможных.

— Дружище, послушай, — Чонгук сел в пол-оборота и уставился на чиминову спину. — Я очень долго думал над этим. Буквально сутками, иногда даже вместо сна. И кажется, у меня есть… предположение, кем может быть Стихийник.

— Что? — Чонгук соскочил с места и в пару шагов приблизился к нему.

Определённо, самой неприятной из всех.

Чимин развернулся и неуверенно посмотрел в глаза близко стоящего Чонгука. В них чётко улавливался интерес и нетерпеливость, а ещё какая-то неприкрытая мольба, которую тот не мог позволить себе произнести вслух. Чимин всё понимал. Знал, насколько важно это для него, считал, что тот имеет право знать о каждом подозреваемом и каждой теории, но молчал, потому что боялся ошибиться. Боялся покалечить ещё больше.

На Чонгука было по-настоящему больно смотреть. Рана, которую нанёс ему Стихийник, уже практически зажила, синяки и ссадины сошли ещё пару недель назад. Но сколько бы ни проходило времени, сколько бы Чонгук фальшиво и натянуто ни улыбался, уверяя, что полностью оправился, он продолжал выглядеть чертовски разбитым и опустошенным. Одиноким. У Чимина сжималось сердце каждый раз, стоило только услышать чонгуков голос — тихий, тоскливый. И руки опускались от вида такого ослабшего, морально истощенного друга.

От прежнего Чонгука, волевого спортсмена, всегда борющегося до последнего, не осталось практически ничего. Он был немощен. Даже сейчас, когда он схватил Чимина за плечи и затряс, ожидая ответа, в нём не чувствовалось и доли той силы, которая когда-то в нём была.

— Скажи, ты ведь уже подозревал его? — Чимин старался говорить тише, надеясь, что Чонгук не услышит. А когда почувствовал на коже его дрожащие пальцы, то и вовсе пожалел, что завёл этот разговор. Ещё слишком рано. К такому необходимо готовить заранее. Но отступать теперь было некуда — Чимин, смотря в упор на Чонгука, так отчаянно ждущего ответа, понимал это. — Уже думал о том, что он единственный, у кого есть мотив для всех этих убийств?

Чонгук ослабил хватку и часто замотал головой. Нет, я не подозревал, отрицал Чонгук, я никогда не думал об этом. Всем своим видом показывал, что не догадывается, о ком идёт речь, что даже близко не представляет. Но Чимин слишком хорошо его знал, чтобы не понять, что его подобная реакция — отрицание — защитная, и проявляется она после получения информации, которая близка к правде.

— О ком ты говоришь? — отвернувшись, прохрипел Чонгук.

— Ты знаешь о ком, — Чимин так и не сдвинулся с места. — Я говорю о…

— Погодка отстой! — недовольно крикнул Юнги, ввалившись в кабинет. — Зачем я вообще вернулся? — он перевёл взгляд со стоящего у окна Чимина на Чонгука. — О, ты покрасил волосы?

— Да вы достали… — наигранно захныкал Чонгук.

Чимин громко рассмеялся и, подойдя к Юнги, крепко обнял его, а затем вернулся на своё рабочее место и, усевшись поудобнее, подмигнул Чонгуку, как бы намекнув, что разговор не окончен, но оставим это на потом.

— А мне так нравилось смотреть, как переливались на солнце твои светлые волосы, — утягивая Чонгука в объятия, пробормотал уставший и невыспавшийся Юнги. — Нравилось, что я выгляжу моложе, чем ты. А теперь что?

И тут же замолчал, вспомнив, что в кабинете они не одни.

Чимин, всё прекрасно слышавший, чуть напрягся и снова прищурился. Посмотрел на одного, на второго, отвёл взгляд, словно пытаясь что-то вспомнить, а потом громко хмыкнул и сложил руки на груди.

Чонгук и Юнги быстро отлипли друг от друга: Чонгук вернулся к стулу, на котором сидел, а Юнги направился к столу — делать апельсиновый чай, который всегда ненавидел. Совсем не палитесь, ребята, кричал про себя Чимин, вы такие неочевидные, добавлял саркастично. А Чонгук, извиняясь перед ним одним взглядом, готов был пробить себе лоб рукой, когда Юнги, отпив из кружки, вполне себе правдоподобно произнёс «М-м, какой прекрасный, бодрящий вкус».

И все трое были безмерно благодарны судьбе, когда повисшую в кабинете неловкую тишину нарушил звук сообщения на чиминовом телефоне.

— О! — Чимин широко улыбнулся. — «Я купил тебе китайский шампунь, который, по словам продавщицы, вылечит даже такие убитые волосы, как у тебя, хён», — и принялся печатать ответ.

— Кажется, Тэхёну вернули телефон, — улыбнулся Юнги и сделал еще один глоток чая.

Пару секунд Чонгук сидел, не двигаясь. А потом резко подскочил на ноги, привлекая внимание обоих друзей, и направился к вешалке — на ней висел пиджак, в кармане которого лежал телефон. Юнги с интересом следил за ним и меняющимися на его лице эмоциями: сначала Чонгук нетерпеливо уставился на экран, потом на какое-то время замер, перестав моргать, а затем прикрыл глаза и опустил голову. Чимин с Юнги переглянулись, и оба, будто заранее сговорившись, сожалеюще поджали губы.

Тэхён ему ничего не написал.

— Когда они планируют вернуться? — решил разрядить обстановку Чимин.

— Я видел Сокджин-хёна только один раз, когда прилетел, — ответил Юнги. — Все три дня, что я был там, он работал. Даже ночевать домой не приходил.

— Кажется, шутки о том, что родной дом психиатров — это психушка, и не шутки вовсе, — под нос пробубнил Чимин, оглядываясь на одевающегося Чонгука, который, по всей видимости, собирался уходить. — Уже убегаешь?

— Мне нужно съездить к Хоби, — не поворачиваясь, сказал Чонгук. — Мы не закончили с разговором, Чимин. Продолжим в следующий раз, — и, не прощаясь, выскочил в коридор.

— Что за разговор, хён? — Юнги присел на край стола и с интересом уставился на Чимина.

— Ничего особенного, — отмахнулся тот, подперев рукой подбородок. — Не забивай голову.

* * *

Открыв дверь в квартиру, Юнги насторожился: ни в одной из комнат не горел свет. Не слышался даже шум и шорох или звуки воды из ванной; казалось, дома попросту никого нет. Сначала Юнги подумал, что Чонгук сильно устал и лёг спать без него, поэтому, стараясь не разбудить хёна, тихо разделся и поспешил в сторону спальни. Но когда, покинув коридор, он увидел того за стойкой кухни в тишине и полумраке, до него наконец-то дошла простая истина: то, что творится с Чонгуком, намного сложнее и глубже, чем может показаться на первый взгляд.

Чонгуку было явно плохо: он сидел сгорбившись и, судя по дыму, заполонившему пространство, курил далеко не первую сигарету. С телефона, лежащего прямо перед ним на столешнице, он не спускал глаз, а его любимая пицца, которую часом ранее, при разговоре по телефону, он обещал съесть, так и осталась нетронутой. Зато бутылка виски, виднеющаяся из-за его спины, была уже наполовину пустой.

Чонгук никогда не пил много — считал, что алкоголь не действует на организм успокаивающе и расслабляюще, а посему не находил смысла. Однако сейчас, пребывая, по всей видимости, в состоянии крайнего отчаяния, он слал к чёрту даже свои собственные, устоявшиеся годами принципы.

— Двадцать семь, — тихо произнёс Чонгук и вновь затянулся. — Количество сообщений, которые я отправил ему за сегодняшний день.

Юнги, сняв мокрую от дождя футболку и закинув её на подлокотник дивана, сразу же направился в его сторону. Подошёл со спины, обнял крепко за шею и уткнулся холодным носом в жёсткие чёрные волосы. Чонгуку это было нужно. Юнги и сам сильно соскучился за эти трое суток; весь сегодняшний день он мечтал притянуть Чонгука к себе, поэтому и не видел причин для того, чтобы продолжать молча стоять в дверном проёме.

Чонгук на мгновение прикрыл глаза. А потом, потушив сигарету в пепельнице, резко развернулся и, чуть закинув голову, посмотрел на него снизу вверх.

— Может быть, у него разрядился телефон? — массируя пальцами его голову, проговорил Юнги и, почувствовав, как Чонгук обнимает его за талию, устало улыбнулся. — Включит и ответит.

— Девятнадцать, — голос Чонгука, как и он сам, слегка дрожал. — Я звонил ему девятнадцать раз. Каждый раз я держал вызов до последнего гудка, а он…

— Хён, — Юнги аккуратно обхватил его лицо ладонями. — Дай ему немного времени.

Чонгук времени давать не собирался.

Наверное, именно этот протест он вложил в слегка озлобленный поцелуй, в который резко утянул Юнги. Наверное, именно поэтому он не отреагировал на больно впившиеся в шею пальцы и недовольное мычание, пока, не отрываясь от губ Юнги, вёл их обоих в сторону спальни. И, наверное, только из-за этого, быстро стянув с себя футболку, а с Юнги — промокшие джинсы, он остановился, когда Юнги, не дав опрокинуть себя на кровать, с силой толкнул его к стене.

— Ты не хочешь этого, — попытался вразумить Юнги, удерживая его на вытянутых вперёд руках.

— Наоборот, — Чонгук перехватил его за запястья внезапно, но совсем не грубо — этого вполне хватило, чтобы застать врасплох и взять шефство в свои руки. — Это именно то, в чём я сейчас нуждаюсь.

— Нет, хён. Остановись.

На самом деле Юнги больше уговаривал себя, нежели Чонгука.

Он тоже сильно устал, и ему тоже сейчас всё это было как никогда необходимо. Но, даже будучи не в состоянии не реагировать на эти отчаянные поцелуи и боязливые касания, он понимал, что, дав себе шанс проявить слабость, позволив себе забыться таким образом, он никогда не получит прощения ни от Чонгука, ни от Тэхёна, ни, что самое страшное, от себя самого.

А Чонгук не слышал. Или делал вид, что не слышал. Наверное, он противился такой обыденной для них близости ещё больше, чем сам Юнги. Наверное, прямо сейчас он ненавидел себя за то, что творит. Поэтому и опускал Юнги в кровать осторожно и наваливался сверху, отбирая возможность куда-либо сбежать, поэтому и целовал без остановки, чтобы тот ничего больше не говорил. Чтобы не переубеждал его, не просил прекратить.

— Я тоже очень сильно скучаю, — прервав поцелуй и откинув голову на подушку, процитировал Юнги. — Тэхён просил сказать тебе это, — он посмотрел в глаза часто дышащего Чонгука, пытаясь одним взглядом передать, что всё будет хорошо, что нужно лишь подождать, и всё непременно наладится. — Не делай глупостей. Я прошу тебя.

И Чонгук сдался.

Упал рядом с ним на спину, прикрыл веки и задержал дыхание. Юнги знал, что Чонгук делает так всегда, когда хочет наказать себя — мучает собственный организм, заглушая одними ощущениями другие, подвергает себя боли или страданиям, чтобы стереть из головы лишнее, — но не хотел позволять ему издеваться над собой.

— Что со мной происходит? — выдохнув разом весь воздух и зажмурив глаза, прошептал Чонгук.

— Ты влюбился, — ответил Юнги и, бесшумно подобравшись, улёгся у него на плече.

— Влюбился? — Чонгук грустно усмехнулся и уткнулся губами в его лоб. — Я уже не ребёнок, чтобы играть в такое.

— Хочешь сказать, что в любовь играют только дети? — Юнги чуть привстал и удивлённо посмотрел на него.

— Я хочу сказать, что никакой любви нет, Юнги, — Чонгук наклонил голову в сторону, приподнял руку и невесомо провёл большим пальцем по его нижней губе, завороженно наблюдая за собственными действиями.

— Ты чертовски запутался, — шёпотом произнёс Юнги, не предпринимая попыток остановить его. — Я думаю…

— Почему мы вместе? — неожиданно перебил его Чонгук.

Юнги к такому вопросу был не готов. Обсуждать подобное в данный момент — тем более.

Но Чонгук смотрел на него так выжидающе, умоляя разъяснить всё прямо сейчас и ни секундой позже, что Юнги просто не смог сдержаться и оставить его без ответа.

— Это просто удобно. Для нас обоих, — спокойно сказал Юнги, снова разместившись у него на плече, и обнял посильнее.

— Ты говорил, что любишь меня, — перебирая его волосы, пробубнил Чонгук.

— Я люблю, — уверенно подтвердил тот. — Но это немного другая любовь, хён.

— Не такая, как у тебя к Чимину, — выдохнул Чонгук, а Юнги поднял голову, заглянув в его глаза.

— И не такая, как у тебя к Тэхёну.

Чонгук, прикусив с внутренней стороны щеку, еле заметно кивнул. Дал понять, что знает всё, о чём Юнги хочет сказать, и, может, даже чуть-чуть больше, но обсуждать это сейчас не хочет. А потом посмотрел на Юнги с нежностью, улыбнулся с бескрайней благодарностью и медленно приблизился к губам.

— Я тебя тоже, — сказал еле слышно.

И поцеловал, вкладывая все свои чувства. Не страстно, не с нажимом, скорее привычно: так, как всегда целовал его — отключив голову и отдавшись целиком. А Юнги ответил, взаимно вложив свои. Другие. От другой любви. Дал понять, что если ломаться, то вместе. Если терять, то всё, но только не друг друга.

Если отпускать, то только к тому, кого искренне и до неконтролируемого крика.

Только так. Без иных вариантов.

— А ещё к нам должен зайти Чимин, — прошептал прямо в губы Чонгук, усмехаясь. — Мы с ним кое о чём не успели договорить сегодня, — и плавно начал спускаться поцелуями по шее. — Хочешь, заставлю его ревновать?

— Никаких засосов, — лениво ответил улыбающийся Юнги, не открывая глаза, и недовольно выдохнул, услышав звонок в дверь.

— Конец вечеринке, — посмеялся Чонгук и, быстро поцеловав его в губы, приподнялся, собираясь встать с кровати.

— Я сам, — опередив его, Юнги резко соскочил на пол и направился в прихожую.

Включив свет и сощурившись из-за нахождения в темноте такое долгое время, он подошёл к зеркалу и попытался пригладить изрядно растрепавшиеся волосы.

— Бесполезно, — Чонгук, тоже помятый и тоже одетый в одни только трусы, прислонился плечом к стене и победно ухмыльнулся.

— Ты мне все губы искусал, — цокнул языком Юнги. — И шею. Что вот он сейчас…

— Открывай уже, — махнув в сторону двери, бросил Чонгук.

И Юнги открыл.

А до безумия счастливый и запыхавшийся Тэхён сразу же перевёл взгляд с него на стоящего поблизости Чонгука. Посмотрел на него, шокированного, так, как никогда прежде не смотрел, и приоткрыл рот, намереваясь что-то произнести, но взглянув обратно на Юнги — с искусанными губами, такого же, как Чонгук, растрёпанного и одетого в одни трусы — быстро всё осознал и попятился назад.

Лифт ещё не успел уехать.

Тэхён шагал к нему очень медленно, обессиленно. Будто сквозь огромное расстояние слышал крики Юнги. Его «Тэхён, вернись и выслушай меня» и «Что ты стоишь, хён, иди за ним скорее». Тянулся к кнопке вызова лифта, а потом заходил внутрь, жал на «1 этаж» и прислонялся лбом к холодной металлической обшивке.

И не хотел никого слушать.

И чтобы кто-то шёл за ним — тоже не хотел.