F22.8/F63.9

Тэхёна трясло сильно. 

Помимо хёна в палате был только Юнги: Чимин с отцом, взяв у Чонгука ключи от загородного дома и пожелав ему спокойной ночи, покинули помещение парой минут назад, наказав и Тэхёну вернуться к себе. Но последнему сейчас было не до сна. И ещё очень долго будет не до сна и любого другого отдыха, если Чонгук прямо сейчас не скажет, что не подозревает его в случившемся и не держит на него зла. Тэхён даже представить не мог, во что выльются их ещё толком не начавшиеся отношения, если выяснится, что у него нет никакого алиби на тот вечер. И боялся этой гнетущей тишины, повисшей в светлом узком пространстве между ними тремя.

А Чонгук продолжал молчать. Тэхён видел, как сильно хён изводил себя и мучился: у Чонгука глаза были на мокром месте, голова в бессилии откинута на подушку, а от локтевого сгиба, к держателю наверх, тянулась прозрачная трубка — капельница. «Ему стало хуже», — первое, что подумал Тэхён, но напрямую выяснять, правда это или домыслы, не стал. Ведь Юнги, которому Чонгук запретил уходить из палаты, слишком заботился о нём, и именно поэтому, возможно, не сообщал об ухудшениях, если таковые имелись: дурацкая привычка врачей — не расстраивать и без того слабых пациентов, отбирая у них веру в выздоровление.

Но всё, чего Тэхён хотел сейчас, — просто оказаться рядом с Чонгуком. Дотронуться до него и увидеть улыбку. Тэхён был разбит и потерян в собственных мыслях, и только один Чонгук мог исцелить его и заставить бороться дальше. Только один хён мог прекратить это мнимое перемалывание внутренностей, ощущения от которого Тэхён ничем не мог заглушить. Его необъяснимо сильно тошнило — от сотрясения, от запаха больницы, от препаратов, которые ему скармливали горстями. И от самого себя. Он хотел рассказать Чонгуку, как сильно ненавидит себя за то, что ничего не помнит, и как боится, что может не получить от него прощение, но не мог вымолвить ровным счётом ничего: единственное, на что мозг был способен в данный момент — формировать избитые, заурядные фразы.

— Это не я, хён, — практически прошептал он, оставаясь стоять в паре метров от его кровати. — Я не знаю, почему там мои отпечатки, но я не делал этого. Я даже… — он остановился, чтобы немного успокоиться и отогнать слёзы. — Я не могу сделать что-то руками. Мне ведь только сняли гипс. Видишь? — он приподнял ладони, показывая, что пальцы до сих пор не сжимаются до конца. — Они не…

— Уходи, Тэхён, — отворачиваясь, пробубнил Чонгук.

И Тэхён так и застыл, держа руки навесу. 

И сжался весь. Потому что изрезался о чонгуковы слова. Пусть и метафорически, но увечия казались настолько разрывающими, что даже ему, такому стойкому к физической боли, игнорировать их стало непосильно сложно.

«Уходи, Тэхён».

Хён отвернулся от него. Буквально. Не будь Тэхён так нестабилен сейчас, он бы понял, наверное, что Чонгук действует и говорит на эмоциях, и, скорее всего, не считает, что Тэхён в этом замешан.

Возможно, рассуждал он, это Стихийник всё подстроил. Может быть, он хотел отдалить их друг от друга, может, просто не хотел делить Чонгука с кем-то другим. Вот только он не учёл, что Тэхён — парень не из слабых, и за то, что ему дорого, разорвёт на части любого. Тэхён давно решил, что выяснив, кто же этот Стихийник, не будет бездействовать и отплатит ему за всю причинённую хёну боль.

Но сейчас, находясь в паре метров от того, кого хочется взять за руку и обнять хотя бы на секунду, он лишь медленно растекался от своей никчёмности и убивал в себе последнюю надежду, не в состоянии справиться с недоверием со стороны хёна.

— Оставь его, — мягко произнёс Юнги, подходя к Тэхёну. — Ему больно сейчас. Действие обезболивающего недавно закончилось, следующая инъекция только через полтора часа. Ему пока не до разговоров.

— Почему ты не веришь мне? — тихо произнёс Тэхён, смотря на профиль Чонгука. — Я бы никогда в жизни не поступил так с тобой, — и попытался отмахнуться от Юнги. — Я ведь люблю тебя, — ещё тише. Но Чонгук расслышал. Поднял на него глаза и наморщил лоб от обиды. Тэхён читал его по ярко выраженной мимике: сейчас Чонгук не был зол. Он был расстроен. Но на то, что Тэхён в открытую заявил о своих чувствах, и на то, что Юнги, опешивший от услышанного, убрал от него руки и попятился назад, он будто не обращал никакого внимания. Его волновал только смысл произнесённых слов. — Я просто тебя люблю.

— Просто? — одними губами переспросил Чонгук.

Тэхён почувствовал это сразу — Чонгук ему не верит. Неизвестно почему: из-за того, что Тэхён недостаточно убедителен перед ним, или из-за того, что хён сам, его же словами, никогда не любил. Факт оставался фактом — Чонгук не питал доверия к его словам.

«Он не любит меня».

И Тэхёну вдруг стало пусто. Мясорубка, которая крошила его изнутри, перестала работать, а в голове прекратился гул. Это не было похоже на расщепление. Скорее на оцепенение. Люди часто впадают в шок от информации, которая, по их мнению, не имеет право на существование. Так и Тэхён, даже не предполагающий, что у Чонгука к нему может не быть таких же сводящих с ума чувств, упорно пытался сопротивляться неприятной правде. Но она была слишком очевидной для того, чтобы драться за неё, и слишком недостойной, чтобы тратить на споры с собой хотя бы секунду времени.

«Я жалок».

Тэхён прикрыл глаза и, медленно развернувшись, зашагал на выход.

Зверский холод, за одно мгновение проникший во все системы и ткани, отрезвлял похлеще удара дефибриллятора или ведра ледяной воды. А хриплый, до боли родной голос хёна издевательски посмеивался где-то внутри. Иллюзорно, конечно, но этого было вполне достаточно, чтобы прийти в себя и понять, что только что произошло.

Глупый-глупый Тэхён, назойливо звучало в голове, как же ты угодил в эту пучину? 

Кто тебя сейчас вытащит?

Ты опять остался один.

Псевдогаллюцинации непроизвольны и воспринимаются в субъективном психическом пространстве, вспоминал Тэхён. Но как справиться с ними, если твоё психическое пространство — это не вымышленная мозгом площадка, а человек? Если ты смотришь на него и видишь больше, чем кто-либо другой: все его клетки, сосуды, ткани. Его до безумия красивые нейронные сети — они похожи на невообразимо огромную, потрясающе яркую вселенную. Ты видишь себя, проросшего внутрь и поселившегося в черепной коробке. Его маму, папу, братьев — всё самое родное для него там: спрятано глубоко, чтобы никто больше не смог добраться. Видишь его страх, обиду, крики по ночам от боли. Каждую натянутую эмоцию, каждый ранящий вдох. Все до последней мысли, просьбы, молитвы. Всю его жизнь детально: и счастливые мгновения, и калечащие.

А он...

«Было глупо надеяться».

...не видит в тебе ничего.

* * *

— Я должен был догадаться, — прохрипел Юнги, присаживаясь на стул и укутывая Чонгука в одеяло.

— Юнги, — Чонгук перехватил его за запястье, и тот моментально поднял на него взгляд. — Он сказал, что несчастен от любви ко мне, — у Чонгука повлажнели глаза и задрожали губы, и Юнги, заметив это, положил ладонь к нему на лоб, чтобы проверить температуру, а потом начал успокаивающе гладить по голове. — Зачем же он любит? Если это ранит его, если ему больно, если он плачет, зачем он продолжает? — Юнги понимал, что Чонгук находится на грани срыва: его организму не хватало ни моральных, ни физических сил, чтобы справиться с режущим ощущением в спине. А Тэхён — человек, приблизиться к которому Чонгук себе позволил, и сам к которому явно что-то чувствовал, был главным подозреваемым в случившемся. — Ты же врач, Юнги, — его голос окончательно сломался, а в интонации прослеживалась мольба. — Помоги ему. Вытащи оттуда. Спаси.

— Хён, — Юнги взял его лицо в ладони и стёр большими пальцами слёзы с щёк. — Только ты можешь спасти его.

— Я не знаю, как. Я не знаю, — будто в бреду начал шептать Чонгук, громко всхлипывая. — Расскажи мне. Ты ведь всегда был умным, ты всё знаешь. Я прошу тебя, объясни, что это за чёртова любовь такая и как её вылечить?

Юнги тяжело выдохнул и, еле заметно кивнув, уложил Чонгука обратно на подушку, а сам присел. Он впервые видел своего хёна таким — маленьким, сломленным. Умоляющим. Сколько бы Чонгук ни сдерживал свои чувства, сколько бы ни притворялся человеком, который не может влюбиться и которого не за что любить, он нуждался в ком-то, кто мог бы заглушить этот невыносимый скрежет внутри, кто вырвал бы из него всю грусть, кто помог бы сдаться, наконец, и поверить во что-то искреннее и светлое.

Чонгук нуждался в Тэхёне.

— Любовь, как вода, — начал Юнги, откинувшись на спинку стула. — Та, что льётся в сосуд, на дне которого ты сидишь. Она чистая, прозрачная. Вмиг заполняет тебя с головой, — Чонгук, постепенно расслабляясь, слушал его внимательно, стараясь не упустить ни одной мысли. — И тебе нравится это. Нравится ощущать её тепло, растворяться в ней. Тонуть. Но в какой-то момент ты понимаешь, что... — Юнги задумчиво поджал губу и отвёл взгляд на окно. — Захлёбываешься, — Чонгук опустил глаза и неуверенно сжал одеяло в кулаках. — Ты распахиваешь ресницы, смотришь наверх и замечаешь, что сосуд переполнен. Что воды слишком много. Настолько, что кто-то другой уже вряд ли сможет здесь поместиться. И ты злишься, — он вновь посмотрел на Чонгука. — На вселенную. На воду, из которой тебе уже никогда не выбраться. На того, кто принёс эту воду, но... — и грустно улыбнулся. — Ведь это твой сосуд. Ты сам открыл его, сам позволил ему наполниться и утонул в нём тоже сам. Ты задерживаешь дыхание, чтобы сберечь последний воздух, и прикрываешь глаза. Думаешь. Этот сосуд — твоя душа, и она до краёв наполнена любовью. А у тебя всего два варианта, — Чонгук заинтересованно взглянул на него. — Ты можешь позволить разбить свой сосуд. Расплескать эту воду. Но от такого долгого погружения твои лёгкие уже не смогут дышать в полную силу. Ты навсегда останешься бракованным: сломанная душа, вырванная любовь, потерянный смысл, — Чонгук прикрыл веки и горько усмехнулся. — Но есть и второй вариант: ты можешь остаться. И ждать, пока тот, кто налил в твой сосуд эту воду, прыгнет в неё и растворится вместе с тобой. Ты можешьостаться. Но если он не прыгнет...

Юнги умел объяснять понятным языком: его метафоры были болезненными, но красивыми и доступными для сознания. Даже сам Тэхён, рассказывая о том, что у него на душе, не смог бы подобрать фраз, которые так просочились бы внутрь Чонгука и начали выворачивать, скручивать, сдавливать. Не из-за того, что Чонгук раньше не понимал, каково Тэхёну любить его, а из-за того, что он только что услышал трактовку своих собственных чувств, которые так упорно отвергал.

— Это не та любовь, о которой хочется кричать на весь мир, — слово в слово процитировал Чонгук, пустым взглядом прожигая дыру в стене. — Это любовь, из-за которой ты несчастен.

— Верно, — почти беззвучно согласился Юнги и, встав на ноги, потянулся к колёсику капельницы.

Чонгук, кажется, отключался от боли — он заторможенно хлопал ресницами и мотал головой, пытаясь отогнать сон. Юнги решил, что немного движения в его глазах не помешает: попытки Чонгука сфокусироваться должны были немного отвлечь и дать сил посопротивляться наступающей темноте.

— А что будет с моим сосудом, если я прыгну в его? — старательно следя за его движениями, промычал Чонгук.

— У вас будет один сосуд на двоих, и... — Юнги посмотрел вниз и, резко наморщив лоб, откинул одеяло. — Чёрт, хён!

Юнги всегда реагировал моментально. 

Он не стал выяснять, что произошло и терять на этом время: сразу вылетел в коридор и, мельком взглянув на оставшегося сидеть около палаты Тэхёна, помчался на пост. Чонгук, по всей видимости, вставал с кровати в его отсутствие и ничего об этом не сказал. Вероятность того, что он где-то умудрился упасть и сильно стукнуться — была равна девяноста девяти процентам: у него явно разошлись швы и лопнул сосуд, ибо кровь, просочившаяся в ткань одеяла, пугала своим неадекватным количеством. Чонгук этого, конечно, не чувствовал: сковывающая его боль была настолько сильной, а мысли были настолько забиты Тэхёном, что концентрация на ощущениях попросту отсутствовала.

Тэхён на несколько секунд перестал дышать — Юнги, пролетевший мимо него, был нездорово бледным и чересчур напуганным. А потом подорвался с места, зажмурив глаза от сильного головокружения, и, опираясь по пути на всё, до чего смог дотянуться, поспешил к Чонгуку. Тот лежал с закрытыми глазами, расслабленно раскинув руки, и не откликался на бесконечные просьбы открыть глаза и сказать что-нибудь. Тэхён, вновь увидев его в крови, растерял в себе оставшиеся силы и упал с ватных ног на пол. И громко, что есть сил закричал. Схватился за грудь, понимая, что задыхается, и сильно раскрыл рот, стараясь ухватить ещё хоть чуть-чуть воздуха. До этого момента он всегда боролся, потому что не мог позволить себе сдаться, не узнав о чувствах Чонгука. Сейчас же он знал, что Чонгук не любит его, и бороться больше не хотел. Но Юнги, вбежавший в палату с другими медиками, схватил его за талию и, быстро подняв на ноги, крепко обнял, старательно удерживая в стоячем положении. Может быть, так было нужно с медицинской точки зрения, может, хён просто его успокаивал, Тэхён не знал, но действительно медленно приходил в себя и начинал сосредотачиваться на происходящем вокруг: дежурный врач обрывочно кричал про перевязочную и переливание крови — видимо, всё было хуже, чем Тэхён себе представлял. Догадавшись, что происходит, он вцепился в одежду Юнги и отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Хён, я могу. Возьмите у меня кровь, ему моя подойдёт, — он еле стоял на ногах, но умолял Юнги из последних сил. — Дай мне шанс спасти его. Дай сделать хоть что-то. Я ведь не выживу без него, хён, я не справлюсь. Я просто не смогу…

— Послушай, Тэхён, — Юнги держал его крепко и смотрел с жалостью. — Тебе нельзя. Они не возьмут.

— Я здоров совсем, — Тэхён судорожно замотал головой и улыбнулся сквозь слёзы, пытаясь заставить Юнги поверить ему. — Голова уже не болит, руки и ноги целы, я выдержу.

Чонгука аккуратно поместили на передвижную кушетку и, под крики командующего над персоналом доктора, вывезли в коридор. Вид неотзывающегося на призывы врачей хёна сводил с ума и заставлял брыкаться в хватке Юнги: Тэхён рванул вслед за Чонгуком, но Юнги оперативно среагировал и сильно схватил его, не дав ступить и шагу.

— Психическое заболевание — абсолютное противопоказание для донора, — как можно мягче прозвучал он, погладив Тэхёна по спине. — Мне жаль, — и расцепил руки.

Юнги понял, что Тэхён — похожий на безликое привидение, Тэхён — теперь и сам никуда не сбежит.

Держать его было бессмысленно.

Мир иллюзий тривиален: в них ты всего лишь утопленник собственных мыслей. Не имеет значения, брыкаешься ты или позволяешь себе захлебнуться, рассудок сложен, нераспутываем, но невероятно щедр — даёт привилегию к выбору восприятия. Если ты болен шизофренией, ты можешь быть Богом, вершителем людских судеб, если психозом, можешь выстроить роскошный замок и спрятать в нём самое важное, сокровенное: любой рывок на дно сознания — не больная ниша, а премиальный шанс на счастье. 

Но если твоё психическое расстройство — любовь, ты беспомощен во всём.

* * *

— Знаешь, босс, — произнёс Чимин, вылезая из машины и захлопывая дверцу. — Я дружу с Чонгуком с детства, — он принялся оглядывать пентхаус и ограждающие его деревья. — Но он…

— Никогда не говорил тебе о загородном доме? Я в курсе. Слышал это от Юнги, — безразлично ответил Намджун и направился ко входу. — Офицер Чон всегда был скрытным. И поймал уйму опасных преступников. То, что он построил дом посреди леса, вполне логично — это могло бы стать хорошим убежищем для его семьи, в случае чего.

— Но Чонгук мог бы рассказать об этом после смерти родителей, — не унимался Чимин, продолжая идти рядом. — Хотя бы нам с Юнги.

— Ерунду не неси, — пытаясь отвязаться от глупых аргументов, проговорил Намджун. Он поднялся по ступенькам, вставил ключ и, открыв дверь, пригласил Чимина войти. — Чонгук никому, кроме себя, не доверяет, и слава Богу. Я, например, тоже уже ни в чём не уверен, — Чимин понимающе кивнул и, скинув с себя обувь, проследовал сразу к лестнице, ведущей наверх: на первом этаже было явно нечего искать — вся гостиная состояла из дивана, увешанных снимками стен и камина. Не было даже ни одной полки или шкафа, куда можно было бы заглянуть в поиске подсказок. — Докатился до того, что подозреваю собственного сына.

— Да брось, — усмехнулся Чимин, обернувшись на поднимающегося за ним офицера. — Тэхён — последний, на кого можно подумать, — он открыл дверь в спальню родителей Чонгука, хлопнул ладонями, как тот его научил, и шагнул внутрь. — Оу. Как…

— Не в стиле Чонгука? — продолжил за него Намджун, зайдя внутрь, и тут же направился к тумбочке, располагающейся рядом с кроватью.

— Ему всегда нравилась умеренная роскошь, — пояснил Чимин, нахмуренно оглядывая пространство. — А это больше на больничную палату похоже, — Намджун достал из шкафчика фотоальбомы и, распрямившись, уставился на них, как на артефакт. — Это что, альбомы? — Чимин, удивлённый, подошёл к нему, перехватил их в свои руки и начал быстро пролистывать страницы. — Ну надо же. Я думал, их уже не существует.

— Займись этим, детектив. Это по твоей части, — Намджун похлопал его по плечу и подорвался прочь. — Загляну в соседние комнаты и вернусь.

* * *

Чимин, сидящий на огромной кровати, выглядел крайне удручённым: две фотографии, которые он держал в руках, заставляли строить в голове отвратительные теории. А рядом, как на зло, не было Юнги — единственного, кому сам Чимин доверял и кто мог бы разложить эти путающиеся мысли по полочкам в голове. Зато был Намджун, находиться с которым в доме на окраине леса после просмотра этих фото становилось с каждой секундой всё тревожнее.

Намджун, ничего не нашедший в остальных спальнях, вернулся в комнату, остановился прямо напротив него и, сведя от недовольства брови, громко покашлял в кулак, намекая, что вернулся и готов выслушать.

— Ты знал об этом? — со странным недоверием в голосе прозвучал Чимин и протянул офицеру чёрно-белую фотографию. — Снимок старый, но маму Чонгука и Сокджин-хёна узнать не составит труда.

Намджун явно не знал. И его реакция — искреннее удивление — Чимина вполне удовлетворила. На первое время.

Чимин был единственным, кто считал, что Стихийник действует не в одиночку. Уже три года он настойчиво обращал внимание именно на этот факт, но никто даже не делал вид, что прислушивается к его вполне логичным доводам. В участке многие считали, что Чимин — парень пафосный, и на работе любит поиграть в Шерлока, поэтому в большинстве случаев не принимали к сведению его умозаключения: например, о том, что Стихийники были приближены к членам семьи Чон и имели доступ к их домам, квартирам, а в данный момент находились рядом с самим Чонгуком; или о том, что один из них явно был практикующим врачом, а второй обладал хорошими физическими данными и аналитическим умом: повесил целую семью, справился со взрослым Хосоком, утопил двух людей, один из которых был массивным и натренированным детективом, да и улик на местах преступлений не оставил, что не давало шанса зацепиться за что-либо и продвинуться в расследовании. Вариантов, кем могли бы быть Стихийники, было ровным счётом ноль, но своё подозрение в Намджуне и Сокджине Чимин всё равно считал вариантом «от безысходности», посему никогда и не рассматривал его на полном серьёзе.

Но тот факт, что Сокджин никогда не упоминал, что был знаком с мамой Чонгука, а Намджун и вовсе это утаил, наталкивал на неоднозначные выводы в сторону их обоих.

— Это Пусанский интернат, — вглядываясь в фото, прохрипел тот. — У Джина огромная сеть психушек по всему миру: в Китае, Германии, Франции, Южной Америке. Но этот интернат был его первым, — Намджун посмотрел на Чимина, ища в его глазах доверия. — Я не знал, что он был знаком с мамой Чонгука. Он никогда мне об этом не говорил, — он присел на пол и, отдав фото обратно Чимину, начал тереть ладонями лицо. — Послушай, Чимин. Мы никогда не ладили с Джином, он всегда был замкнутым и неконтактным, и у него никогда не было друзей. Самое личное, что я знаю о нём, — он всю жизнь любил, а может быть, и любит до сих пор, одну женщину. Но насколько мала вероятность, что этой женщиной была мама Чонгука?

— Но на фото он обнимает её за плечо, — указал пальцем на снимок Чимин. — Крепко обнимает, будто они близки.

— Чимин, я не могу это прокомментировать, — начал раздражаться Намджун. — На эту тему надо говорить с ним, а не со мной. И по возвращении в город мы обязательно обсудим с Сокджином данный вопрос. Это всё, что ты нашёл?

— Нет, — грубо откликнулся Чимин. — Есть кое-что поинтереснее. Здесь снимок, который я вижу каждый день. На твоём рабочем столе в участке, — и протянул второе фото.

— Откуда оно в этом альбоме? — в недоумении захлопал ресницами офицер.

— Лучше расскажи мне, откуда оно у тебя, — Чимин сложил руки на груди и в ожидании уставился на офицера.

— Это любимая фотография Тэхёна — его первая победа на соревнованиях, — подняв на него глаза, тут же выпалил Намджун.

— Что? — сведя брови, переспросил Чимин и, поднявшись на ноги и подойдя к офицеру, присел рядом.

— Мальчишка по середине с золотой медалью — это Тэхён, — Чимин схватил в руки фото и, приблизив его к лицу, прищурил глаза. — Ему тогда было восемь.

— Небезынтересное развитие событий, — под нос пробубнил Чимин и вновь передал снимок Намджуну. — А стоящий во втором ряду парень, держащий свои руки на тэхёновых плечах, — это Чонгук.