F22.8/F63.9

Тэхён вглядывался пристально, не моргая. У Чонгука в глазах отражалось всё — белоснежные шапки, верхушки деревьев, толстые тросы — и ничего сразу, ведь на самого Тэхёна он в данный момент не смотрел.

Ис­пы­тыва­емые чувс­тва не да­вали воз­можнос­ти рас­сла­бить­ся и нас­ла­дить­ся мо­мен­том. Тэ­хён до сих пор пе­режи­вал, что отец придёт в ярость, как толь­ко уз­на­ет, что его сын сбе­жал в дру­гую стра­ну с Чон­гу­ком — парнем, за которым Стихийник, как выяснилось, усердно охотится, а потом убьёт Сокджина, который всё тща­тель­ней­шим об­ра­зом прик­рыл, уве­рив его в том, что Тэ­хёну нуж­на ре­аби­лита­ция и от­дых пос­ле пе­режи­того стрес­са, а ина­че и вегетативная дисфункция, и ток­сичные убеж­де­ния, и пре­су­ици­даль­ный син­дром, и ещё ку­ча страш­ных, не­понят­ных оп­ре­деле­ний, вы­думан­ных пси­хи­ат­ром с целью до­нес­ти до офицера важ­ность от­прав­ки Тэ­хёна «ку­да-ни­будь да­леко-да­леко, по­даль­ше от Чон­гу­ка», ко­нец ци­таты. И Тэ­хён безмерно бла­года­рен дя­де за та­кой шанс. 

На Чонгуке после случая в больнице с острой потерей крови на весь оставшийся месяц прочно закрепилась табличка «физиологическая поломка». Чонгук оказался таким же нечувствительным к физической боли, как Тэхён, и таким же эмоционально нестабильным: он то прогонял Тэхёна, наведывающегося к нему в палату каждый день — кричал, бросался в него подушкой, отворачивался, то слёзно умолял остаться и не оставлять его одного — крепко цеплялся пальцами за его руку, смотрел преданно — так, что Тэхёну удавиться хотелось, тянул к себе в кровать и прижимал настолько сильно, что дышать было невозможно. Тэхён молча терпел.

Чимин требовал привести психолога, на что Сокджин сухо отмахивался, повторяя одно и то же: «Мозг людей интегрирует информацию по-разному. В поведении Чонгука нет странностей. Его психика относительно устойчива, потому что постоянно защищается — отсюда перепады настроения. Чонгук сильный, он сам сумеет адаптироваться. Всё, что ему нужно сейчас, — поддержка».

И Тэхён поддерживал. Наблюдал за ним, выполнял просьбы, делал глупости, которые всегда заставляли Чонгука смеяться. Тэхён относился к нему с нежностью, аккуратностью: не поднимал серьёзных разговоров, не напоминал о случившемся, не лез даже за коротким поцелуем, даже несмотря на то, что прикоснуться к нему хотелось до невозможного.

Иногда они подолгу сидели — Чонгук на кушетке, откинувшись спиной на изголовье, Тэхён напротив, у него в ногах — держались за руки и смотрели друг на друга. Никто ничего не говорил, каждый в этот момент думал о своём; никто не дёргался, в попытке прекратить происходящее и сделать что-нибудь. Тэхён удивлялся, насколько они связаны и как сильно чувствуют друг друга. Даже так, совсем без слов. Рядом с Чонгуком понятие «зеркальное отражение» казалось парадоксальным — тот буквально перенимал на себя каждую эмоцию: Тэхён улыбался — Чонгук улыбался в ответ; Тэхён начинал плакать — у Чонгука краснели глаза; Тэхён повторял про себя: «Я люблю тебя. Люблю тебя. Я тебя люблю», — Чонгук еле заметно кивал, будто слышал. И потихоньку оживал.

— Смотри в окно, — с усмешкой скомандовал Чонгук и повернул на него голову.

— Тут тоже красиво, — улыбнулся Тэхён, не переставая в открытую пялиться на него. — И есть ещё кое-что, хён, — Чонгук вопросительно кивнул. — Я боюсь высоты.

Фуникулёр на двоих. По началу это казалось романтичным: медленный подъём по канатной дороге, потрясающие виды заснеженной местности за окном. И они с Чонгуком в огромных дутых костюмах, снявшие перчатки, чтобы держаться за руку.

По началу. Теперь, смотря вниз через стекло и понимая, что земля в прямом смысле слов ушла из-под ног, Тэхён думал только о том, что он слишком молод, чтобы умирать вот так.

— Валь-Торанс, — начал Чонгук, еле сдерживая в себе смех при виде мечущегося на сидении Тэхёна. — Это самый высокий горнолыжный курорт в Европе. Две тысячи триста метров, — Тэхён, пугливо расширив глаза, нервно сглотнул и, вмиг сократив и без того маленькую дистанцию между ними, боязливо прижался к чонгуковой груди. — В Европе, а не в мире. Так что, не такой уж и высокий, если хорошенько подумать, — попытался успокоить Чонгук и уткнулся носом в его висок. — К тому же я всегда буду рядом.

Дрожь выдавала с головой. Было стыдно, конечно, бояться высоты в таком возрасте, но ведь страхи не выбирают, повторял про себя Тэхён, глупо переживать из-за того, что Чонгук не поймёт.

— Тэхён, — на ухо прошептал Чонгук. — Прости меня. Я не знал, — он оставил поцелуй на тэхёновой щеке — какой-то совсем невесомый и осторожный, почти незаметный. — Хочешь, поедем в другое место? — Тэхён ожидаемо отрицательно помотал головой. — Мы могли бы отправиться в другую страну. Например, в Норвегию, — тот сидел, не двигаясь, чем, очевидно, заставлял Чонгука нервничать. — Там сейчас очень красиво.

Тэхён часто закивал в знак согласия, и Чонгук удовлетворённо выдохнул.

Оставшийся путь они ехали молча: Тэхёну было неловко за своё поведение, Чонгуку — за то, что подверг Тэхёна очередным переживаниям. У обоих в карманах лежал блистер атаракса, настойчиво навязанный Сокджином при сборах в эту поездку, но Тэхён не тянулся к таблеткам, а Чонгук не предлагал их принять — каждый знал, что это крайняя мера.

Они поднимались всё выше, становилось всё тревожнее. Чонгук, заметив, что Тэхён, вместо того, чтобы любоваться природой, сильно жмурит глаза, положил свой подбородок на его макушку, обнял крепко и тоже прикрыл веки. Повторил: «Всегда буду рядом, Тэхён». И стало немного легче.

* * *

Ревность.

Именно её испытывал Тэхён, пока Чонгук увлечённо разговаривал с девушкой на ресепшене. Тэхён прибыл в этот отель уставшим — второй перелёт за сутки изрядно вымотал, а ещё раздражённым. К его Чонгуку клеились везде и все подряд — билетёрши, официантки в ресторане аэропорта, стюардессы. А сейчас и эта потрясающая дама с красивым разрезом глаз и ослепительной улыбкой. Говорящая на чистейшем английском, который Чонгук понимал, а Тэхён нет.

— Фыр, — громко проговорил Тэхён, облокотившись о стойку и наклонив в сторону голову.

Оба — и Чонгук, и его прекрасная рыжеволосая собеседница — обернулись и одарили его недоуменным взглядом.

— Фыр? — переспросил Чонгук, прищурив глаза.

— Фыр-фыр, — расслабленно повторил Тэхён, повернувшись к администратору. — Так говорит лисичка.

Этот метод всегда и на всех работал безотказно. Тэхёну ли было объяснять, как нужно переключать на себя внимание: чем глупее и абсурднее фраза, тем больше шансов на успех.

Чонгук, опустив голову, прикусил губу, пытаясь не рассмеяться вслух, а девушка начала бегать глазами по помещению, надеясь на чью-либо помощь, и, так и не отыскав никого из работников, тихо, себе под нос проговорила «айм сорри, ай донт андестенд». И сильно покраснела.

— Вот и я тебя донт андестенд, — ответил за Чонгука Тэхён, кивая ей, мол, не тупи, пожалуйста, и будь добра, не улыбайся так моему парню.

— Тэхён, — Чонгук вытянул перед собой руки, опираясь ими о столешницу стойки, и повернул к нему голову. — Она просто рассказывает, какие у них есть номера.

— А я рассказываю, как разговаривает лиса. И что? — пожав плечами, отозвался Тэхён.

— Она мне не нравится, — Чонгук спрятал ладони в карманах брюк и сделал к нему шаг.

— Лиса? — Тэхён скользнул взглядом на губы близко стоящего Чонгука, а потом вновь посмотрел ему в глаза. — Или девушка?

Чонгук ничего не ответил. Просто взял его руку в свою, кивнул администратору, поблагодарив за помощь, и невероятно солнечно улыбнулся.

* * *

— Заходи, — проведя магнитным ключом по замку, Чонгук кивнул Тэхёну на открывшуюся дверь. Тэхён прошёл внутрь, обойдя собственный чемодан, уже доставленный в номер, и, отыскав взглядом кровать, сразу метнулся к ней. — Нет-нет-нет! — заверещал Чонгук, подлетая к нему. — Мы же с самолёта! В душ сначала сходи!

— Хё-о-он, — жалобно протянул Тэхён. — Я так устал... Давай, просто ляжем, и всё.

— Ты как хочешь, а я собираюсь полчаса простоять в кабинке под водой, — устало произнёс тот. — Просто простоять, не двигаясь, — добавил ещё тише. — Твоя, видимо, где-то там, — он указал рукой на арку, из которой, виднелся стол, и направился на выход.

— Подожди, куда ты? — заволновался Тэхён, ринувшись к нему.

— В свой номер, — не оборачиваясь, ответил Чонгук.

В свой. Номер.

«Это что ещё за шутки? Что за неуместное благородство? Это какой-то намёк? Дескать, я не такой, я приличный?»

Вопросы рвались нескончаемым потоком, вот только смелости на то, чтоб их озвучить, не находилось совершенно.

Чонгук, как грёбанный принц, ну или как идиот бестолковый, стоял перед Тэхёном, держащим его за локоть, и смотрел странным взглядом. Таким, мол, я не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо. Тэхёну хотелось закричать, что он будет, будет, чёрт возьми, думать о нём плохо, если в эту секунду тот выйдет за дверь и оставит его здесь одного.

Чонгук лишь робко ухмыльнулся, медленно подошёл к нему и без слов начал расстёгивать молнию на куртке. В его движениях была чрезмерная аккуратность: Чонгук тянул с него вещи не так, как обычно раздевают, пытаясь затащить в постель, а так, когда помогают снять одежду, понимая, что человек сильно вымотался.

Чувствуя, как Чонгук осторожно высвобождает его из футболки и джинсов, Тэхён вспоминал ту ночь в загородном доме, когда обиделся и сбежал от хёна вниз, к камину, а тот, несмотря на обидные высказывания в свою сторону, всё равно спустился и переодел Тэхёна в домашнюю одежду. А потом проводил наверх, подтолкнул к кровати и так же направился на выход. Тэхён тогда задрожал, потому что чертовски сильно боялся отпускать его, заплакал.

И нашёл силы лишь на одно единственное...

— Не уходи? — прошептал Чонгук, пародируя Тэхёна, и улыбнулся немного грустно.

А Тэхён чуть не умер.

Как Чонгук умудрялся помнить такие мелочи и как, напоминая о них в нужный момент, умудрялся доводить Тэхёна до состояния, уже даже близко не граничащего с «влюблён по уши», одному Богу, наверное, было известно.

Тэхён, разумеется, хранил эти мелочи в памяти, как самое дорогое, что у него есть. По ночам вспоминал, прокручивал — боялся забыть, упустить даже крупицу тех чувств. Зацикленность — тревожный симптом: мысль о том, что другие события, более яркие, могут заменить эти, самые важные, граничила с паранойей в лёгкой форме. Недопустимо. При имеющихся уже расстройствах — недопустимо вдвойне.

— Не уйду? — процитировал его ответ Тэхён, и Чонгук резко поднял на него взгляд.

— Ты помнишь, — в произнесённой фразе слышался и вопрос, и утверждение одновременно. И столько боли в ней было, столько благодарности, столько признания — Тэхён не мог понять, в чём именно. Чонгук будто не верил тому, что слышал: он дёргал мышцами на лице и тут же прекращал, пытаясь себя не выдать, старался отвернуться от Тэхёна, ища в номере предметы, на которых можно остановить взгляд, приоткрывал губы, чтобы что-то сказать, но тут же поджимал их обратно.

— Помню, — шагнув к нему, пробубнил Тэхён и тоже начал расстёгивать на Чонгуке одежду. — Поэтому, хён, — не смог справиться с собой — всё-таки поднял на него взгляд. — Пожалуйста, — нарочно выделил, с мольбой посмотрев ему в глаза. — Не уходи.

— Я только схожу в душ, — успокоил Чонгук, перехватывая его запястья и отстраняя от себя. — И вернусь.

Тэхён многое понимал в психологии поведения и многих мог спокойно проанализировать на предмет переживания, дум, а иногда даже жизненных принципов. Но смотря на удаляющуюся из номера спину Чонгука, на его пальцы, подхватившие на выходе ключ, на его взволнованное выражение лица, виднеющееся через щель закрывающейся двери, Тэхён, вместо своих обыденных, разобранных по крупинкам мыслей, слышал в голове лишь белый шум.

Может быть, Чонгук боялся влюбиться? Может, боялся привязаться и потерять? Зачем тогда давал надежду? Зачем так смотрел, так касался? Не мог сдержаться? Или не мог отказать?

Тэхён чувствовал себя героем самой тупой на свете фэнтези-мелодрамы — «Сумерки»: Эдвард умел читать мысли окружающих его людей, но мысли Бэллы никак распознать не мог. Тэхён ненавидел все эти до жути нелогичные, но популярные фильмы, вроде «Дивергента» или «Голодных игр», но всё равно, из раза в раз, находясь в необъяснимых для собственного сознания ситуациях, сравнивал себя с главными героями.

— Интроекция, — пояснил он пустоте.

Защитный механизм психики, при котором человек перенимает чужие мотивы, установки, убеждения.

Остановись, просил у себя же Тэхён, что ты делаешь?

Он мотал головой и хлопал себя по щекам, вспоминая фрейдовский пример интроекции — ребенок, который ощущал себя несчастным вследствие потери котёнка, объяснял, что он сам теперь котёнок. И задумчиво поджимал губы.

Что-то не то. Определённо.

— Идентификация? — неуверенно прозвучал его голос.

Защитный механизм психики, при котором человек отождествляет себя с кем-нибудь другим: прямое, осознанное или нет, подражание действиям и переживаниям другого человека.

Тоже не то.

Тэхён понимал, что стоит прекратить думать об этом и перестать диагностировать себя и приписывать новые реакции, симптомы, синдромы, которых и близко нет. Но не мог. Так же он понимал, что пока не стоит глотать те самые таблетки, так заботливо сложенные Сокджином в карман куртки, «чтобы всегда под рукой». Чонгук должен прийти, думал Тэхён, Чонгук успокоит. Заставит думать о другом. О важном. И успокаивался от одних мыслей.

«Хён точно расстроится, если вернётся, а я ещё не готов ко сну».

Идеальная мотивация. К чёрту киберхондрию.

Тэхён расслабил руки, выронив из них собственную одежду, закинул назад голову и уставился на потолок.

— Я грёбанный Эдвард Каллен, — с горестью выдохнул он, нагнувшись обратно за курткой и футболкой, и, потерев глаза, нехотя направился искать душевую комнату.

* * *

Спать хотелось невыносимо.

Обессилевший Тэхён принял душ очень быстро, и вот уже несколько долгих минут сидел на краю кровати, ожидая Чонгука. Глаза то и дело закрывались, тело расслаблялось, а мозг посылал всем системам команды ко сну, но Тэхён стоически держался, потому что без хёна лечь не мог. Чонгук, кажется, не шутил, когда говорил, что собирается простоять тридцать минут под водой, не двигаясь. И Тэхён бы злился на него, наверное, если бы не растратил все свои силы на борьбу с собственной слабостью.

Когда послышался шум со стороны двери, задремавший сидя Тэхён раскрыл глаза и расправил плечи, сделав самый что ни на есть непринуждённый вид. «Ну наконец-то».

Чонгук, переодевшийся в белую футболку и спортивные штаны и, видимо, даже не попытавшийся высушить свои мокрые волосы, неуверенно шёл к нему, опустив голову и практически до конца прикрыв глаза — тоже сильно устал. Шагал и шагал, будто забыл о преграде, в виде кровати и Тэхёна на ней.

И только Тэхён собрался позвать его и предупредить, что тот сейчас врежется и упадёт, только раскрыл рот и вытянул губы для первого слова, как Чонгук резко наклонился к нему, накрыл его щёки ладонями и поцеловал. Вот так просто, без предупреждения. Тэхён даже глаза закрыть не успел. Зато успел испугаться. Но больше назревающего приступа паники он боялся того, что Чонгук не захочет становиться угрозой для очередного эмоционального срыва и просто отстранится. Эта близость была слишком неожиданной для Тэхёна, и вряд ли, рассуждал он, для хёна эта реакция осталась незамеченной.

Но Чонгук и не целовал, он просто зажал своими губами тэхёновы и перестал двигаться. Наверное, давал время, позволял принять происходящее. А когда Тэхён всё окончательно понял, когда ухватился слабыми пальцами за ткань на его белой футболке, когда прикрыл глаза и нерешительно разомкнул губы, чтобы поцеловать ещё, Чонгук двинулся вперёд: подхватил укладывающегося на спину Тэхёна за поясницу, приподнял, встав коленями на кровать, и потянул выше — к середине кровати, а потом к изголовью. Тэхён вообще ничего не соображал. Он звёзды видел под плотно закрытыми веками и чувствовал удары чонгукова сердца по своим рёбрам. Из Чонгука плохой нейролептик и транквилизатор плохой: он не успокаивал, а напротив, пробуждал. Касался губ боязливо, опираясь на одну руку, а второй хватал за короткие волосы в основании головы и нетерпеливо стягивал их в кулаке. Делал всё на контрасте: одновременно приятно и больно, трепетно и смело, невесомо и с нажимом. Тэхён терялся. Не знал, как реагировать и можно ли вообще. Боялся спугнуть. Дышать боялся. Хотел начать всхлипывать, плакать, как обиженный ребёнок, и кричать одномоментно, слёзно просить не заканчивать всё это. Умолять, если потребуется. Бесподобное чувство. Самое сильное из всех, что Тэхён до этого момента ощущал.

Над ухом хрустели кости чонгуковых пальцев — он сжимал волосы Тэхёна всё сильнее, оттягивал всё грубее. Тэхён чувствовал собственной грудью, как замедляется у того сердцебиение: Чонгук медленно задыхался, но вряд ли обращал на это внимание. Целовал и целовал, будто не мог насытиться, будто ждал грёбанную вечность. Будто Тэхёна отберут сейчас и никогда не дадут больше прикоснуться к нему. Тэхён улавливал в Чонгуке эту неконтролируемую дрожь и сам плавно слетал разумом в неизведанную темноту. Не сейчас, не сейчас, не сейчас, повторял про себя. И видел только одно решение, чтобы спасти их обоих, — прекратить происходящее.

— Хён, — шёпотом, заглушенным громким дыханием Чонгука, прямо в губы. — Боже… — потому что больше нечего сказать.

Чонгук ослабил хватку, скользнул рукой вниз по шее и, рухнув на Тэхёна, уткнулся лбом в его шею. Сердце обоих забилось, как бешенное — у Чонгука от резкого насыщения крови кислородом, у Тэхёна от самого Чонгука. От его неудержимой нежности в противовес ненасытности, его совершенно неопошленных поцелуев и касаний, его сносящего крышу дыхания прямо в шею. Всё это не просто спасало Тэхёна. Возрождало. Чонгук лепил его по подобию: не нового — психически здорового и устойчивого к эмоциональным перепадам, а такого же, разрушенного собственными переживаниями, бракованного, но в миллиарды раз сильнее и крепче. Тэхён чувствовал: он не нужен был хёну другим, он нужен был именно таким, как сейчас — отзывчивым, настоящим, непритворно захлёбывающимся их близостью. А остальное, надеялся Тэхён, Чонгуку совершенно неважно.

— Когда-нибудь мы вытравим друг друга, — промычал в его шею Чонгук. — Всё, что между нами, — яд. Наши чувства — яд, и сами мы — яд.

И коснулся губами кожи.

— Хён, — неконтролируемо напрягаясь, но подставляя шею; ещё один чонгуков поцелуй. — Хён, подожди, — прикрыв глаза и вцепившись пальцами в его плечи; ещё одно касание губами, выше. — Чонгук, — стиснув зубы и задержав дыхание; ещё прикосновение, более напористое. — Чонгук, пожалуйста, прекрати, — закинув ногу на чонгукову поясницу и надавив сверху, вжимая его в себя; ещё одно — чуть больнее, чем остальные. — Не наказывай меня так, я всё понял, — дыша слишком часто и срываясь на тихий стон; лёгкий укус в подбородок.

— Фыр, — игриво произнёс Чонгук, уставившись сверху.

И по номеру разлился смех. Громкий, взаимно искренний.

Тэхён обвил Чонгука за шею, не переставая смеяться, пробрался носом в мокрые волосы и довольно, абсолютно счастливо выдохнул.

— Больше так не буду, — практически пропел Тэхён, перебирая губами прядки.

— Нашёл к кому ревновать, — усмехнулся Чонгук, протолкнув руку под тэхёнову спину и потихоньку спустившись на его плечо, а потом улёгся поудобнее и ещё сильнее обнял.

— Густые рыжие волосы, огромные зелёные глаза. Маленький рост, но модельная фигура, — принялся перечислять Тэхён. — Она очень красивая, согласись?

Чонгук нахмурил лоб и, приподнявшись и нависнув сверху, недовольно помотал головой. Тэхён стыдливо покраснел и опустил глаза, а Чонгук, очарованный столь милым зрелищем, цокнул языком и, немного обождав, точнее вдоволь налюбовавшись, вновь приблизился к губам.

— Мой маленький, глупый Тэхён, — ласково, с небольшим укором.

И столько нерастраченной нежности было в его поцелуе, столько тепла в шершавых руках, пробирающихся под футболку, столько чуткости, осторожности, бережливости. Тэхён даже близко себе не представлял, не мечтал никогда, что может быть так. Так хорошо и так больно от одной короткой фразы и обычного касания губ. Так до сумасшествия приятно.

Он, как полоумный, как действительно глупый, повёлся на чонгуков голос, поддался его рукам, раскрылся. Прокрутил в голове те слова про яд и ядовитые отношения, задумался, почему же хён так сказал, а потом всё равно провалился, не в состоянии ему сопротивляться.

Наверное, оба — беспросветные тупицы, смеялся про себя Тэхён, самые настоящие безумцы. И нехотя отрываясь от чонгуковых губ, заглядывал прямо в его душу, подвисал, смотря на расширенные зрачки, и спрашивал только то единственное, что сейчас волновало.

— Твой? — глаза в глаза.

— Мой, — совершенно серьёзно.

И засыпал молниеносно, утянув его обратно на плечо.

< Ты — мой пульс по вискам. Сносит крышу. Пожалуйста, тише. >

Тэхён открыл глаза и сощурился из-за яркости белого. Руки опять затекли, но не так, как вчера — утром рубашку затянули послабее. Вокруг было тихо-тихо: наверное, все ушли на обязательные послеобеденные инъекции. Лишь глухо доносился женский голос с другого конца коридора — Тэхёну из палаты было плохо слышно. Женщина говорила по-китайски, и он не мог разобрать ни слова, но надеялся, что шли не по его душу, чтобы в очередной раз заставить хоть что-то съесть.

Этот китайский филиал — самый нелюбимый у дяди, и, конечно, он бы ни за что на свете не взял с собой, не случись то, что случилось. Тэхён понимал это.

Память, даже несмотря на то, что события произошли больше тридцати дней назад, каждый раз восстанавливала моменты детально, самыми яркими картинками. Чонгук в крови, Чонгук не отзывается, Чонгук на кушетке, управляемой медиками. Юнги, держащий крепко, падение на пол, удар головой. Нервный срыв. Чонгук, Чонгук, Чонгук. Мысли о селфхарме. И снова Чонгук. «Депрессия — тоже психическое расстройство», — дядин голос. Папин крик.

< Не справляюсь. Готовлюсь к разбегу: нырну, и ко дну. >

/flashback/

— Госпитализация обязательна, — достаточно убедительно прозвучал Сокджин. — Ты не сможешь всегда быть рядом с ним, а даже если и сможешь, не факт, что уследишь.

— Я возьму отпуск, — с надеждой в голосе попросил Юнги. — Не могу я допустить, чтобы ты закрыл его в интернате. Очнувшись, Чонгук будет звать Тэхёна. Если он узнает, что я отпустил Тэ с тобой, он мне ни за что этого не простит.

— Это необходимость, — аргумент, не нуждающийся в объяснении. — Юнги, послушай, — Сокджин оглянулся по сторонам и, положив руку ему на плечо, тяжело выдохнул. — Депрессия — это не то, о чём вы, молодёжь, пишете в социальных сетях, и не то, что подразумеваете, ссылаясь на подавленное настроение, — Юнги старался держаться уверенно, но Сокджин явно давил на него, пытаясь донести, насколько это серьёзно. — Клиническая депрессия — это бедствие. Твоё мышление нарушается, ангедония тебя поглощает. Человеку с депрессией физически сложно встать с кровати, поднять руку. Не потому что настроения нет, или не хочется, или не поел и силы покинули, а потому что ты… — он сильнее сжал плечо Юнги в руке и посмотрел на него с сожалением. — Не можешь, — Юнги, сведя брови, обречённо выдохнул. — Я должен забрать его к себе и наблюдать. Иначе…

— Я понял. Прости. Ты прав, — согласился Юнги и протянул руку для прощального рукопожатия. — Пожалуйста, держи меня в курсе всех дел. И возвращайтесь скорее.

/end of flashback/

Тэхён находился в этом филиале уже целый месяц. После попытки навредить себе у него отобрали телефон и перевели в безопасную палату. Ему включали классическую музыку, зачитывали романы, накачивали самыми качественными китайскими препаратами. Тэхён узнал, что антидепрессанты в пятидесяти двух процентах случаев используются врачами, как плацебо, и в реальной жизни не помогают человеку, у которого не диагностирована депрессия: они не поднимают настроение, не блокируют боль, не избавляют от апатии. От них вообще нет эффекта, если диагноз врачом не поставлен. Открытые меланхолики — ноющие люди, пытающиеся привлечь к себе внимание, агитируя остальных на приём антидепрессантов — начали казаться Тэхёну убогими. А наркодиллеры — честными: они хотя бы не засоряют мозги людей ерундой.

Тэхён не хотел антидепрессанты, он умолял дать снотворное. Там, во сне, они катались с Чонгуком по канатной дороге, в обнимку лежали в номере норвежского отеля, гуляли по улочкам запорошенного снегом Осло и много-много целовались.

< Я не псих, чёрт возьми. Я так сильно люблю тебя... слышишь? >

А потом возвращалась реальность с белыми, до тошноты чистыми тряпичными стенами, незнакомым языком санитаров и тёплой, но не спасающей улыбкой Сокджина.

Тэхён не знал, что сейчас происходит в Корее, не догадывался, как там отец и родной Юнги-хён.

И Тэхён не видел Чонгука уже целый месяц.

< Дай лишь пару минут. Я хочу ощутить, как тону. >