Не сломи меня

Пятый день тянулся еще мучительнее.

Воздух в доме Орловых казался наэлектризованным, хотя все вокруг старались вести себя подчеркнуто спокойно. Утром, когда Эла еще была в своей комнате, к воротам снова подъехала машина. На этот раз не было ни корзин, ни цветов. Маркус просто передал конверт из плотной бумаги — без подписи, без печатей.

Когда Далия вошла и положила письмо на край кровати, Эла даже не шелохнулась. Она смотрела на этот белый прямоугольник как на детонатор, способный подорвать её хрупкое равновесие.

Прошло несколько часов, прежде чем она решилась вскрыть его. Внутри не было многословных извинений или клятв. Всего одна фраза, написанная его резким, рваным почерком, который она узнала бы из тысячи:

«Я убрал всё. В твоей комнате больше нет запаха лекарств. Окна открыты. Решать тебе».

Эла скомкала листок, чувствуя, как по коже пробежал мороз. Он не умолял. Он не угрожал. Он просто констатировал факт: он начал разрушать свою крепость контроля ради неё.

Вечером Далия нашла её на балконе. Эла стояла, обхватив плечи руками, и смотрела в сторону центра города, где в сумерках угадывались очертания высоток и особняков.

— Он прислал мне выбор, — тихо сказала Эла, не оборачиваясь. — Он говорит, что изменил дом. Что там больше нет... того, что меня убивало.

Далия подошла ближе, вставая рядом.

— Люди вроде Адриана не меняются за одну ночь, Эла. Но они могут начать ломать себя, если поймут, что иначе потеряют то единственное, что делает их живыми. Вопрос в другом: веришь ли ты ему? Или ты боишься, что, вернувшись, ты снова окажешься в ловушке, просто с другими стенами?

Эла промолчала. В её сердце снова «екнуло», но на этот раз это была не жалость, а глухая, тягучая тоска. Ей не хватало его присутствия, его голоса, его безумной, удушающей, но такой абсолютной преданности. Она чувствовала себя предательницей собственной свободы, но равнодушие, которое она так тщательно выстраивала, рассыпалось.

Она вспомнила слова Константина о том, что Адриан — хищник, который учится не кусать руку, которую любит.

— Я не знаю, Далия, — наконец выдохнула она. — Я хочу верить, что он понял. Но я так устала бояться каждого его взгляда. Я боюсь, что если я вернусь, я признаю свое поражение. Что он победит, просто подождав неделю.

Эла провела пальцем по перилам. Она всё еще была полна сомнений. Она не побежала к машине, не стала собирать вещи. Но в ту ночь она впервые за долгое время достала из корзины книгу стихов, которую он прислал вчера. Она открыла её на странице, где лежал лепесток розы, и долго смотрела на пожелтевшую бумагу.

Она молчала о своих переживаниях, но её взгляд, устремленный в темноту, говорил о многом. Она медленно, почти неосознанно, начинала взвешивать не риски побега, а возможность возвращения. Это было страшно. Это было больно. И это было то, о чем она не могла рассказать даже Далии.

Пятый день закончился в тишине, прерываемой лишь шорохом переворачиваемых страниц. До конца срока оставалось два дня.

***

Шестой день начался с тяжелого, вязкого предчувствия. Эла почти не спала, перечитывая те несколько строк, что прислал Адриан. Она видела за ними не просто слова, а его изломанную гордость. «Я убрал всё». Она представляла, как его тяжелые руки, привыкшие к оружию, выбрасывают флаконы, которые он сам считал её спасением.

Константин нашел её в библиотеке ближе к полудню. Он вошел уверенно, но, увидев её бледность и ту самую книгу в руках, остановился. Он не был мастером утешений, но он был мастером правды.

— Завтра срок истекает, Эла, — его голос заставил её вздрогнуть. — Ты можешь остаться здесь столько, сколько захочешь. Я не выдам тебя ему, если ты скажешь «нет». Мои люди отвезут тебя в аэропорт, и Варн никогда тебя не найдет.

Эла подняла на него глаза. В них была такая невыносимая усталость, что Константин на мгновение отвел взгляд.

— Ты думаешь, он действительно... убрал всё? — спросила она шепотом.

Константин тяжело вздохнул и сел в кресло напротив.

— Адриан Варн — человек, который привык выжигать всё на своем пути, чтобы добиться цели. Но есть одна вещь, которую такие, как мы, понимаем слишком поздно: нельзя удержать жизнь, если ты сжимаешь её в кулаке. Он сейчас делает то, что для него страшнее смерти — он разжимает этот кулак. Но будь осторожна. Рана, которую он нанес тебе за этот месяц, заживает долго.

Эла промолчала, прижимая книгу к груди. В её сердце что-то медленно, мучительно поворачивалось. Она чувствовала, что её равнодушие — лишь тонкая корка льда над бездной тоски. Ей не хотелось признаваться даже себе, что она скучает по его тяжелому взгляду.

А пока Эла боролась с тишиной в доме Орловых, в особняке Варна прошлые сутки превратились в настоящий хаос очищения.
Весь пятый день Адриан провел в лихорадочном, почти безумном действии. Он не доверял горничным. Он сам вошел в её комнату — в это стерильное, пахнущее лекарствами святилище его собственного страха.

Сначала он подошел к тумбочке. Сгреб в охапку все флаконы, таблетки и рецепты, которые выписывали лучшие врачи города по его приказу. Его лицо было каменным, когда он вышвыривал их в мусорный бак прямо в коридоре, под испуганными взглядами охраны.

— Чтобы я больше никогда не видел здесь этого дерьма! — прорычал он Маркусу.

Затем он подошел к окнам. Те самые массивные рамы, которые он приказал заблокировать, теперь поддались под его натиском. Он лично сорвал ограничители, наваливаясь всем телом, пока металл не хрустнул. Холодный ветер ворвался в комнату, раздувая тяжелые шторы, выветривая запах седативных средств и его собственного парфюма.

Он стоял у открытого окна, тяжело дыша, и смотрел на сад. Он видел тот путь, по которому она бежала. В его мыслях он снова и снова проживал ту ночь, когда его одержимость едва не убила её.

— Я дам тебе воздух, Эла, — прошептал он, сжимая подоконник так, что костяшки побелели. — Даже если этот воздух унесет тебя от меня навсегда.

Вечером того дня он приказал убрать пост у её двери. Он демонтировал камеры, которые смотрели на вход в её крыло. Он разрушал свою тюрьму кирпич за кирпичом, чувствуя себя при этом так, словно с него самого заживо сдирают кожу. Одиночество в этом огромном, теперь уже действительно пустом доме, было невыносимым. Он сидел в её комнате на полу, среди запаха свежего ветра и ночных цветов, и ждал, понимая, что сделал всё, что мог. Теперь ход был за ней.

Шестой день подходил к концу. Эла стояла у окна в доме Орловых и чувствовала, как невидимые нити тянут её обратно. Она знала, что там, в том холодном особняке, окна теперь открыты. И это знание пугало её больше, чем любые замки.

Спасибо за прочтение