Не сломи меня

На третий день к особняку Орловых подъехал неприметный черный автомобиль. Маркус не выходил из машины, опасаясь спровоцировать охрану Константина. Он лишь передал через секьюрити небольшую плетеную корзину, обернутую простой льняной тканью.

Когда Далия принесла эту корзину в комнату Элы, девушка сидела у окна, бездумно перелистывая страницы какой-то книги.

— Это от него, — тихо сказала Далия, ставя подарок на столик. — Маркус привез. Сказал, что это «просто так».

Эла медленно подошла к столику. Она ожидала увидеть внутри очередное колье, тяжелые камни или кричащую роскошь, которой Адриан привык покупать её лояльность. Но, откинув ткань, она замерла.

В корзине не было золота. Там лежали простые садовые ягоды, еще влажные от росы, и небольшая, потрепанная книга в холщовом переплете. Это было старое издание её любимых стихов, которое она как-то вскользь упоминала в их «прошлой» жизни, еще до того, как он начал пичкать её лекарствами. На полях книги не было записок, только засушенный лепесток той самой белой розы.

Эла посмотрела на ягоды, затем на книгу. Её лицо оставалось абсолютно бесстрастным, почти холодным. Далия внимательно наблюдала за ней, ожидая вспышки гнева или слез, но Эла лишь коснулась пальцами переплета и тут же отстранилась.

— Унеси это, Далия, — произнесла она ровным, безжизненным голосом. — Мне это не нужно.

— Эла, он пытается заговорить с тобой без приказов, — мягко заметила Далия. — Это первый раз, когда он прислал что-то, что нельзя оценить в каратах.

— Это ничего не меняет, — отрезала Эла, возвращаясь к окну. — Ягоды завянут, а книга... книга не сотрет из памяти запах больницы в моей спальне. Я не вернусь к нему только потому, что он вспомнил автора, которого я люблю.

Она говорила это с такой пугающей холодностью, что Далии на мгновение показалось, будто Эла действительно стала равнодушной. Девушка продолжала смотреть вдаль, её профиль казался высеченным из мрамора.

Но Далия не видела того, что происходило внутри. В ту секунду, когда Эла увидела засушенный лепесток, в её груди что-то болезненно «екнуло» — резкий, пульсирующий толчок, от которого на мгновение перехватило дыхание. Это было странное чувство: смесь острой тоски по тому Адриану, которым он мог бы быть, и жгучей обиды на то, кем он стал.

Её сердце предательски сжалось. Она вспомнила, как он иногда смотрел на неё, когда думал, что она спит — с такой обезоруживающей уязвимостью, которую он никогда не показывал миру. Этот лепесток был напоминанием о том, что где-то под броней монстра скрывался человек, способный на тонкую нежность.

Но Эла молчала. Она задушила этот порыв в зародыше. Она знала: стоит ей проявить хоть каплю слабости, хоть один намек на то, что её зацепил этот жест — и стены её новой свободы рухнут. Она не могла позволить себе снова стать его «жемчужиной».

— Он думает, что я так просто забуду всё, — прошептала она самой себе, когда Далия вышла, оставив корзину на столе.

Эла не притронулась к ягодам. Она не открыла книгу. Но весь вечер она не могла отвести взгляда от корзины, чувствуя, как невидимая нить, связывающая её с особняком Варна, натягивается до предела, причиняя почти физическую боль. Она не решалась вернуться. Но и окончательно уйти, как оказалось, было куда сложнее, чем она представляла в своих самых смелых мечтах о побеге.

***

Четвертый день тянулся медленно, как патока. Далия, видя состояние Элы, не стала навязывать ей разговоры. Она просто предложила поехать в город — не в блестящие торговые центры и не в закрытые рестораны, а в небольшой старый парк у набережной, где жизнь текла своим чередом, не зная о войнах мафии и золотых клетках.

Эла согласилась. Ей нужно было сменить декорации, нужно было почувствовать под ногами обычный асфальт, а не полированный мрамор.

Они шли по узкой аллее, усыпанной тополиным пухом. Далия намеренно держалась чуть позади, давая Эле пространство. Вокруг были люди — настоящие, живые, нелепые в своей суете. Студенты с рюкзаками, молодая пара, спорящая из-за покупки мороженого, пожилой мужчина, кормящий голубей.

Эла смотрела на них с жадностью и в то же время с глубокой меланхолией. Она видела девушку своего возраста, которая смеялась, глядя в экран телефона.

«Она не боится, что её телефон прослушивают. Она не думает о том, сколько охраны стоит за её спиной», — думала Эла.

Каждое движение прохожих казалось ей удивительным. Она медленно коснулась коры старого дуба, чувствуя её шершавость. Это было реально. Это было не по приказу.

Но чем дольше она находилась среди этой нормальности, тем сильнее росло внутри чувство инородности. Она чувствовала себя призраком, случайно забревшим на праздник жизни.

Они присели на скамью у воды. Река текла лениво, отражая серое небо. Эла долго молчала, наблюдая за тем, как круги на воде расходятся от брошенного кем-то камня.

— Ты видишь их? — тихо спросила она Далию, не оборачиваясь.

— Кого, милая?

— Людей. Они такие... легкие. Я смотрю на них и пытаюсь вспомнить, была ли я когда-нибудь такой. До того, как порт взлетел на воздух. До того, как Адриан нашел меня.

Она сделала паузу, и её пальцы непроизвольно сжали ткань платья на коленях.

— Здесь так спокойно, Далия. Но почему мне кажется, что этот покой — обман? Я всё время жду, что сейчас из-за угла выедет черный кортеж. Что небо расколется. Я на свободе, но я не умею ею пользоваться.
Далия вздохнула, глядя на воду.

— Это медленный процесс, Эла. Твой разум еще там, в особняке. Он привык к высокому напряжению, к опасности, к его тяжелому вниманию. Обычная жизнь кажется тебе пресной и ненастоящей, потому что Адриан приучил тебя к эмоциональному шторму.

Эла закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникла корзина с ягодами и старая книга. Равнодушие, которое она демонстрировала вчера, начало давать трещины. Она злилась на себя за то, что в этой мирной городской тишине ей не хватало... его. Не его жестокости, не его таблеток, а той пугающей интенсивности, с которой он её любил.

Это было похоже на болезнь. Адриан стал для неё наркотиком, от которого она мучительно пыталась очиститься, но каждая клетка тела ныла от абстиненции.

Она ненавидела эту зависимость. Она ненавидела то, что даже глядя на счастливую пару в парке, она гадала: «А мог бы Адриан так просто сидеть со мной на лавке? Мог бы он просто держать меня за руку, не пытаясь сломать мои кости своей опекой?»

Четвертый день клонился к закату. Они вернулись в дом Орловых в сумерках. Эла вошла в свою комнату и увидела корзину, которую горничные так и не убрали. Ягоды начали подсыхать, их сладковатый аромат стал тяжелее.

Она подошла к столу, медленно протянула руку и взяла одну ягоду. Она долго смотрела на неё, прежде чем положить в рот. Вкус был терпким, с легкой горчинкой.

Эла легла в кровать, не раздеваясь. Впереди было еще три дня. Три дня медленного, изнуряющего ожидания, когда тишина снаружи окончательно столкнется с бурей внутри. Она всё еще не хотела возвращаться, но и мысль о том, что через три дня нить окончательно оборвется, заставляла её сердце замирать от странного, необъяснимого ужаса.

Спасибо за прочтение.