Не сломи меня

Ночь в особняке превратилась в склеп, наполненный призраками только что совершенного безумия. Адриан не шевелился, его рука всё еще лежала на щеке Элы, пачкая её нежную кожу чужой, уже остывающей кровью.

В его голове, обычно четкой и холодной, как операционная система, воцарился хаос. Он вспомнил дорогу домой. Тот момент в лимузине, когда адреналин после бойни смешался с невыносимой, пульсирующей потребностью обладать. Маркус что-то говорил о потерях сицилийцев, о логистике, о деньгах, но Адриан не слышал.
Он видел перед собой только Элу.

В какой-то момент в машине он просто сорвался. Вспышка ярости была такой силы, что он едва не придушил собственного начальника охраны, когда тот посмел предложить «временно перевезти девушку в безопасный отель».

Адриан швырнул тяжелый стеклянный стакан в перегородку лимузина, разнеся её вдребезги, и кричал так, что жилы на его шее едва не лопнули. Он потерял контроль — тот самый контроль, который строил десятилетиями. Он превратился в раненого зверя, чей единственный инстинкт — затащить добычу в нору и загрызть любого, кто посмотрит в её сторону.
И вот теперь, глядя на дрожащую в углу Элу, он видел плоды своего безумия.

Её глаза... В них больше не было той робкой благодарности, которую он так бережно взращивал целую неделю. В них вернулась ледяная настороженность. Она смотрела на него не как на спасителя, а как на чудовище, которое только что вернулось с охоты и принесло запах смерти в их общий дом. Она снова видела в нем того Адриана, от которого бежала в прачечную — непредсказуемого, властного и абсолютно беспощадного.

— Эла... — его голос прозвучал как шелест сухой листвы.

Она не ответила. Она лишь сильнее вжалась в стену, и её взгляд метнулся к двери, оценивая расстояние. Она снова считала шаги. Снова искала пути отхода. Вся его недельная работа, все его нежные слова и прогулки по саду сгорели в пламени этого вечера.

Адриан убрал руку. Его пальцы были липкими. Он посмотрел на красную полосу на её лице и почувствовал странный, извращенный восторг. С этой кровью она выглядела... правильно. Будто он наконец-то наложил на неё свою печать, которую невозможно смыть никаким мылом. Она была запятнана им, его миром, его грехами.

— Тебе идет этот цвет, — бесстрастно произнес он, поднимаясь на ноги.

Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. Он не собирался извиняться за сорванный контроль или за кровь на её щеке. Он просто стоял над ней, высокий и темный, чувствуя, как внутри него растет темное удовлетворение от того, что она снова его боится. Страх — это тоже связь. Возможно, более прочная, чем та хрупкая симпатия, которую они пытались имитировать в саду.

— Ложись спать, Эла. Завтра всё будет по-другому.

Он вышел, не оглядываясь, оставив её одну в темноте комнаты, где запах железной крови теперь перебивал аромат свежего постельного белья.

Утро наступило серое, тяжелое, пропитанное запахом озона и влажной земли после ночного дождя. Эла не сомкнула глаз. Она сидела на кровати, не шевелясь, пока рассвет медленно проявлял очертания роскошной мебели, которая теперь казалась ей деталями изысканной пыточной камеры. Она смыла кровь с лица еще ночью, до боли растирая кожу полотенцем, но ей казалось, что красное пятно въелось намертво, прямо под эпидермис.

Тихий стук в дверь заставил её вздрогнуть. Вошла горничная — безмолвная тень в сером платье. Она не поднимала глаз. Поставив на столик серебряный поднос, она так же тихо исчезла.

Эла подошла к подносу, ожидая увидеть завтрак, но вместо еды там лежала продолговатая бархатная коробочка и конверт из плотной бумаги с гербовой печатью Варна.

Внутри коробочки на атласной подложке покоилось колье. Тонкая платиновая нить, усыпанная рубинами, которые в утреннем свете полыхали темным, багровым пламенем. Они выглядели точно так же, как те капли крови на его джемпере вчера вечером. Это не было украшением — это был ошейник, инкрустированный её страхом.

Она дрожащими пальцами вскрыла конверт. Внутри был листок с идеальным, каллиграфическим почерком Адриана.

«Прости за вчерашний беспорядок. Я был... не в себе. Этот цвет напоминает мне о том, как ты прекрасна, когда чувства берут над тобой верх. Надень его к ужину. Я хочу видеть, как рубины лежат на твоей коже».

Эла отбросила письмо, словно оно было раскаленным. Это не было извинением. Это было подтверждение его власти. Он «отмывал» свою жестокость драгоценностями, превращая ночной кошмар в дорогую безделушку.

Когда она зашла в ванную, чтобы умыться, она замерла перед зеркалом. Взгляд её стал другим. Та мягкость и доверчивость, что начали проклевываться в саду, исчезли, сменившись жесткой, холодной настороженностью. Она больше не верила в его «защиту». Она понимала: Адриан не спасает её от мира, он пожирает её сам, медленно и со вкусом.

На краю раковины лежала еще одна вещь, которую горничная, видимо, оставила специально. Маленький, едва заметный флакон с успокоительным и записка, написанная уже другим почерком — размашистым и грубым.

«Пейте это. Он сегодня в ярости. Не перечьте ему. М.»

Маркус. Значит, даже его правая рука понимал, что Адриан перешел черту.
Эла посмотрела на рубины в коробочке, затем на флакон. Страх внутри неё начал трансформироваться в нечто иное — в ледяную решимость выжить любой ценой. Если он хочет видеть её в этих камнях, если он хочет играть в «хозяина и его жемчужину», она подыграет. Но теперь каждый её шаг будет просчитан.

Она взяла колье. Холодный металл обжег шею. Застегнув замок, она посмотрела на свое отражение. Красные камни сияли на бледной коже, как свежие раны. Адриан был прав в одном: этот цвет ей шел. Цвет войны, которую он сам объявил, и которую она теперь была вынуждена вести на его территории.

Спасибо за прочтение.
И вот наконец наша главная героиня готова дать отпор и взять свою жизнь в свои руки.