Не сломи меня

Я лежал на её узкой кровати, чувствуя, как с каждым вздохом боль в боку становится всё острее. Но эта боль была моим союзником. Она заставляла Элу склоняться надо мной, её пальцы — дрожать, а глаза — наполняться слезами, которых я не заслуживал, но которыми жаждал обладать.
— Эла... — выдохнул я, перехватывая её руку, когда она попыталась сменить окровавленное полотенце. Мои пальцы были слабыми, липкими от крови, но я не отпускал её. — Прости меня... за всё. За клетки, за камеры... за ту грязь, в которую я тебя втянул.
Она замерла, её лицо исказилось от боли и недоверия.
— Не надо, Адриан. Молчи. Тебе нужно беречь силы, — прошептала она, пытаясь высвободить руку.
— Нет, слушай, — я заставил себя приподняться, подавляя стон. — Я был одержим. Я думал, что могу просто владеть тобой. Но видя тебя здесь... в этой прачечной... я понял. Я просто хочу, чтобы ты жила. Я люблю тебя так, как умеет любить только такой монстр, как я. И я защищу тебя, клянусь... добросовестно. Больше никакой лжи.
Эла резко отпрянула, её глаза вспыхнули гневом, перемешанным с отчаянием.
— Твоя любовь — это яд! — вскрикнула она, отходя к самому окну. — Ты разрушил мою жизнь в порту, ты выследил меня здесь! Я не хочу твоей защиты, я хочу, чтобы тебя никогда не было в моей судьбе! Уходи к своим врачам, к своим людям... Оставь меня!
Я посмотрел на свои окровавленные руки, а затем перевел взгляд на неё. В тусклом свете лампы я выглядел жалко, и я позволил этой жалости работать на меня.
— Ты думаешь, я пришел сюда, чтобы снова запереть тебя? — я горько усмехнулся, и на моих губах запузырилась кровь. — Посмотри на меня, Эла. Они добрались до меня. Те, кто охотился за чипом, те, кто хочет моей смерти... они нашли меня даже в моем особняке.
Я указал на рваную рану в боку, которую мой верный Маркус нанес по моему же приказу.
— Если они смогли сделать это со мной, что они сделают с тобой? Теперь ты для них — моя единственная слабость. Моя единственная точка боли. Они убьют тебя просто ради того, чтобы увидеть, как я сломаюсь.
Я увидел, как она побледнела. Страх за собственную жизнь боролся в ней с ненавистью ко мне.
— Я не смогу этого пережить, Эла, — мой голос сорвался на шепот. — Убей меня сама, если хочешь, но не дай им забрать тебя. Ты — всё, что во мне осталось чистого. Если тебя не станет, в этом мире не останется ничего, ради чего стоит дышать.
Она закрыла лицо руками, и я услышал её тихий всхлип. Ловушка захлопнулась. Теперь её доброта и её страх работали в одной связке. Она не могла бросить умирающего, и она не могла игнорировать угрозу, о которой я так «искренне» предупредил.
— Что же мне делать... — прошептала она в пустоту комнаты.
Я откинулся на подушку, закрывая глаза с чувством абсолютного триумфа. Она останется. Сама. Без цепей и камер, ведомая лишь жалостью к раненому зверю.
Первые лучи холодного рассвета пробились сквозь щели старых жалюзи, окрашивая комнату в болезненно-желтый цвет. Эла вздрогнула и открыла глаза — она так и не легла, проведя всю ночь на жестком стуле у кровати. Её рука всё еще лежала на краю матраса, совсем рядом с его ладонью.
Адриан не исчез. Он лежал неподвижно, но его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Внезапно он резко выдохнул, и его пальцы судорожно вцепились в простыню. Боль, которую он сам себе организовал, на рассвете стала по-настоящему невыносимой, и это было единственное, в чем он сейчас не лгал.
— Адриан? — Эла мгновенно подалась вперед, её голос дрожал от усталости и тревоги.
Он открыл глаза. В них больше не было холодного блеска хозяина города, только мутная дымка страдания. Он медленно повернул голову к ней.
— Эла... — прохрипел он, пытаясь приподняться на локтях. — Тебе нельзя здесь оставаться. Если они выследили меня до этого города, значит, прачечная — больше не убежище.
Он перехватил её взгляд, вложив в свой голос всю убедительность, на которую был способен.
— Послушай меня. Я не прошу тебя возвращаться в мою клетку. Я прошу тебя позволить мне защитить тебя. Пока всё не прекратится, пока я не выжгу тех, кто посмел напасть на мой дом. После этого... если ты захочешь, ты уйдешь. Куда угодно. Я сам куплю тебе билет. Но сейчас — ради твоей жизни — идем со мной.
Эла смотрела на него, разрываясь между ненавистью к его контролю и животным страхом перед теми тенями, что ломились в его особняк. Она видела его кровь, видела его слабость и верила каждому его слову.
— Хорошо, — наконец выдохнула она, сдаваясь. — Я пойду. Но только пока это не кончится.
Адриан прикрыл глаза, скрывая вспышку торжества. Внутри него всё пело. Она согласилась. Сама. Без угроз и шантажа.
Он знал то, чего не знала она: никакой реальной угрозы больше не существовало. Все те, кто был по-настоящему опасен, уже давно гнили в бетоне или кормили рыб. Те жалкие «убийцы», что пришли ночью — были лишь мусором, мелкими сошками, с которыми его люди разберутся за один полдень. Он раздул искру мелкого конфликта в пожар мировой войны только для того, чтобы она снова оказалась в его машине.
«Всё никогда не прекратится, маленькая Эла», — думал он, чувствуя, как она помогает ему встать, обхватывая его за талию, чтобы поддержать. — «Враги всегда будут «где-то рядом», пока мне нужно, чтобы ты держалась за мою руку».
Он оперся на её хрупкое плечо, нарочно наваливаясь чуть сильнее, чем требовалось, чтобы почувствовать её тепло.
— Маркус ждет за углом, — прошептал он ей в волосы. — Пора уходить.
Они вышли из пансионата в серые утренние сумерки. Эла оглядывалась на свою прачечную, думая, что оставляет её на время. Адриан же смотрел только вперед, зная, что эта дверь закрылась для неё навсегда.