Да, здравствут счастье!
«— Прошу, прошу тебя! — кричала Хиёри, полыхая в огне, протянув руку. — Убей меня! Убей! А то Сатана и тебя убьёт, а следом и Момоко! Прошу тебя, Тетсуо! Убей меня!
Но он только с ужасом продолжал смотреть на сгорающую в огне жену…»
***
— Ты должен её забрать к себе! — продолжал наставления Фуджимото, бегая за мужчиной. — Девочке нужен отец!
— Я никому ничего не должен, — прошептал в ответ Накагава, отвернувшись. — Да и к тому же, я не смогу ей ничего дать.
— Но поговори с ней хотя-бы! — продолжил свою шарманку священник. — А то девочка и продолжит жить в неведении, понимаешь?
Тетсуо повернулся к Широ, глянув на старика. Казалось, что терпение было на исходе. Вдох. Это всегда помогает ему расслабиться в таких ситуациях.
— Тогда, — произнес мужчина, поправив каштановые волосы. — Вырасти её ты. Я расскажу ей всё, но она будет расти с тобой. Я тебе доверяю, Фуджимото.
— Хорошо, — всё-таки Широ сдался, приняв предложение Тетсуо. — Я выращу её, как родную. Обещаю, Тетсуо.
***
Открываю глаза. Сразу же свет перед глазами, ослепляет. Неприятная дрожь проходит по телу. Первая мысль, которая пришла мне в голову: «Я умерла?»
Почему-то от этой мысли мне хотелось закричать. Мне не хотелось умирать. Я хотела жить. Хотела в этой жизни многого добиться, вырасти, выучиться. Но теперь все эти мечты исчезли, их сдуло, словно пыль ветром.
Но чувствую, как кто-то дотрагивается до моей кожи. Полностью открываю глаза и вижу перед собой Юкио. Улыбнулась.
— Юки-чан, — прошептала я. — Как ты?
— Это я должен задать тебе этот вопрос, — начал серьезно мальчик. — Как ты?
— Не знаю, — только ответила я, подняв глаза на Окумуру. — Ничего не чувствую.
— Наверное, обезболивающее начало работать, — произнес Юкио, смотря на меня. — У тебя аж температура поднялась, что доктор еле сбил!
— А, что теперь с моим телом? — дрожащим голосом задала вопрос. — Скажи, Юки-чан.
Он промолчал, отвернувшись, видно ничего не мог сказать.
Я подняла руки над собой. Конечности были перевязаны бинтами. Небольшое пятнышко всё-таки проглядывало. Цвет запеченной крови в процессе заживления.
Я коснулась этого места. Оно тут же начало гореть, словно раскаленный огонь. Чувство, словно я сгорала вновь проснулись, заставив меня скривиться.
Тут же рука потянулась к лицу. На правой стороне была также повязка, слегка прикрывшая глаз.
Это были ожоги, оставленные Сатаной.
Хотелось почему-то заплакать. Закричать от всего, что произошло недавно. Почему всё ужасное происходит со мной? Я заслужила такой жизни? Лишенная хоть какого-то счастья?
— Но хоть жива осталась, и на том спасибо, — прошептала я, откашлявшись.
Голос ещё хрипел, напоминал чем-то курильщика. Такой неприятный, низкий тембр с хрипотцой. Самой на секунду почувствовался запах сигарет.
Вновь захотелось пожалеть себя. Очень сильно. Не знаю, почему. Я никогда не позволяла себе такого, когда жила в деревне.
Жалость для меня неприятное чувство. Словно так и хочется сказать: «Я жалок, пожалейте меня!»
Но я не имела права так говорить. Если бы я начала жалеть себя, то меня бы сильнее обижали, чувствуя мои слабости.
Маску, которую я на протяжении стольких лет создавала, тотчас могла рассыпаться. Надо было показывать, что ты сильный, а не тряпка, которая ничего не умеет, а только и плачет, как дитя.
Жалость не лучшее чувство, которое я испытывала. Ненавижу это чувство. Жалеть себя по каждому поводу и проливать горькие слёзы. Это чувство заставляло моё сердце сжаться и кричать, пытаясь сказать что-то. Я не знаю, что в этот момент оно кричало. Без понятия.
Я вновь взглянула на Юкио. Почему-то стало грустно. Захотелось снова заплакать. Но слёзы просто не шли, а душили меня.
— Меня теперь сдадут в детдом. Да, Юки-чан? — прошептала я, так тихо, как могла.
Он смотрел на меня, пытаясь разглядеть что-то. Я отвернулась, спрятав глаза и сжав губы. Кукушка… Противное прозвище, данное когда-то в детстве ребятами, что бесило меня. Ненавижу это прозвище, это имя, эту деревню и эту семью. Мальчик подошёл ко мне, дотрагиваясь рукой до плеча, улыбнулся. Очки почти съехали, а глаза словно стали светиться мелкими огоньками.
— Хочешь, я стану твоей семьёй? — спросил Юкио, вновь заглянув в глаза. — А, Момоко?
Я взглянула вновь на него. Почувствовала, как слезы начали катиться по щекам. Я плакала. Но нет, это было не от горя иди боли. Скорее от счастья — я смогла встретить такого человека, как Юкио.
— Спасибо, Юки-чан, — прошептала я. — За всё. Я бы очень хотела, чтобы ты стал моей семьей. И отец Фуджимото. Но он не примет ещё и меня.
— Момо-чан, не плачь, — прошептал Юкио, аккуратно положив руку на мою щеку. — Прошу тебя, не плачь.
— А я и не плачу, Юки-чан, тебе показалось, — раздался мой шёпот.
Я продолжала плакать.
***
Последующие два часа меня никто не тревожил. Изредка за дверью я слышала какие-то крики: Юкио с кем-то ругался, всячески отгоняя от двери. Наверное, это был его брат, о котором рассказывал он мне. Тот всё время приоткрывал дверь, с удивлением заглядывал в щелку. Но тут же его хватали за ворот, оттаскивая от проема, и мальчик исчезал.
Я вздохнула, продолжала лежать. В комнате было тихо, только изредка было слышно, как жужжит мошка.
Она действовала на нервы. Всё время жужжала, летала и вертелась перед носом, подскакивая и взлетая. Так и хотелось встать и убить эту муху, но вспомнив, что мои конечности еле двигались, решила отбросить эту затею — далеко в мусорку.
Я вновь обречённо вздохнула. Было до безумия скучно. Юкио больше не приходил, а его брат и не заглядывал. Тупо в потолок смотреть было тоже не очень, поэтому я начала рассматривать саму комнату.
Она была небольшая. Стены завешаны старыми обоями, понизу были мокрые пятна от вечной сырости. Окна завешаны шторами в мелкий цветочек, цвет напоминал кофе. Даже не знаю, почему.
Мебели тоже было немного. Кровать, стоящая у стены, небольшая тумбочка, стол, стул и шкаф. Возле кровати лежал небольшой плетёный коврик разных цветов.
Но было очень даже уютно. Минимализм, который так и тянул к себе, словно магнит. Ты словно в норке, свернулся калачиком, греешься от своего тепла. Чувствуешь, словно ты зверёк, маленький хорёк или ёжик, во время спячки.
Я вздохнула. Чувствую себя зверюшкой, маленькой и беззащитной. Аж как-то, иногда, страшно.Хотелось на улицу, глотнуть свежего воздуха. Почувствовать, как оковы слетают с рук, гремя по земле цепями.
Хотя, оковы уже давно сгорели, как только вся эта семейка, чёрт её побери, — погибла. Только тётушка Изэнеми спасла меня. Мне до сих пор был не ясен её мотив. Почему она меня спасла? Этот вопрос навсегда засядет в моей голове и я каждый раз буду себя спрашивать об этом случае.
Я вновь сделала вздох, пытаясь привести мысли в порядок. Ветер развевал шторы на ветру, поднимая и опуская их, словно шлейф. За окном свистели птицы, напевая незатейливые мелодии. Такие знакомые и родные… Сразу же вспоминается озеро, поляна и густой могучий лес с вековыми соснами и елями.
Мои мысли прервал скрип двери и фигура, появившаяся в проёме. Мужчина со шрамами на лице и руках, тёмными волосами, собранные сзади в небольшой хвостик. На широких плечах висело старое пальто, которому было немало лет. Потрёпанное, грязное, но в какое-то время уютное. К нему хотелось прикоснуться, прижаться и не отпускать, вновь и вновь вдыхая его аромат.
Он подошёл ближе, встав напротив меня.
Этот человек был экзорцистом. Тогда он спас меня, помог мне. Я помню его лицо. Тогда он был серьёзен, готовый к бою и неожиданным поворотам, с уверенностью выливая на моё тело бутылку святой воды.
Но сейчас другое. В его глазах находиться лишь грусть и страдания. Я вижу это, вижу в карих глазах. Что-то гложило его, заставляя сердце кричать и просить о чём-то. Словно это копилось много лет: все обиды, страхи, разочарования в собственной жизни. Словно глазами он говорил что-то, что я не могла разглядеть.
Мы пару минут молчали, не зная с чего начать. Он в упор смотрел на меня, а я на него. Мужчина с интересом разглядывал моё личико, пытаясь всмотреться во что-то, ища родное и нежное.
— Ты похожа на Хиёри, — наконец-то выдал он. — Уж слишком выразительны эти глаза, обрамлённые ресницами. Вот только, нет тех зелёных, как весенняя зелень, глаз.
Это ввело меня в ступор. Я была без понятия, о чём говорил этот странный мужчина. О какой Хиёри? Кто это вообще такая я не знала, поэтому решила задать вопрос, который вводил меня в ступор:
— А кто это такая Хиёри?
— Это, — начал экзорцист, вновь взглянув на меня. — Моя жена и по совместительству твоя мать.
Эти слова вовсе выбили меня из колеи. Я ничего не понимала, мысли перемешались. Что он такое говорит? На мать похожа… Смешно, даже слишком.
И тут до меня начала доходить ещё одна вещь — передо мной стоял мой отец. Человек, который только и делал, что отправлял деньги на мой счёт. Не более.
Я хотела поговорить с ним о многом. Спросить его, где он был столько лет.
Но с языка не сошло ни одно слово.
— Я знаю, что у тебя много вопросов, — начал вновь мужчина. — Но хочу сказать только одно, то, что я не присутствовал в твоей жизни — было для твоего же блага.
И тут мне захотелось накричать. В голове ничего не укладывалось. Десять лет я терпела боль и унижение. Десять — грёбаных — лет. А теперь он заявляется сюда и с невозмутимым видом произносит эти слова.
Аж захотелось наорать и заплакать. Как так могло произойти? И это называется отец? Нет, это такой же урод, как и остальная часть семейства. Он такой же. Да начхать ему на меня с высокой колокольни.
Хорошо он отыгрывает эту роль — хорошего отца. Я даже поверила в то, что он меня любит. На секунду, я почувствовала что-то. Может, пустоту?
— Десять лет, — шептала я. — Ты десять лет не появлялся в моей жизни. Все эти годы ты только и делал, что скрывался от меня. А может я хотела любви! Понимаешь? Или нет?
Я почему-то кричала, раздирая глотку. Легкий привкус крови присутствовал на губах.
Я вновь хотела заплакать, но отставила эмоции в сторону. Сколько можно плакать? Уже аж противно!
Он повернулся ко мне, присев на корточки. Отец потянулся ко мне, осторожно приобняв за плечи.
— Прости меня, солнышко, — шептал он. — Прости, Момоко. Я не мог по-другому. Я не хотел, чтобы он сжёг тебя, как и Хиёри в Синюю ночь. Прошу, прости меня, что оставил тебя одну, Момоко.
— Как так? — вновь задала вопрос я, поднимая голову. — Моя мама погибла при родах. Разве не так?
— Нет, милая, — прошептал отец, сильнее прижимаясь ко мне. — Через два месяца после твоего рождения, Сатана убил Хиёри Накагаву, сжег её тело. Она спасла тебя, поэтому ты осталась жива, Момоко.
— Плевать! — крикнула я. — Она погибла из-за меня! Значит, они не лгали! Всё верно!
— Нет, — произнес отец. — Ты ни в чём не виновата. Вина лежит только на мне, Момоко, — раздался вновь его шёпот. — Поэтому я не могу забрать тебя с собой, прости, но ты останешься с Широй и братьями Окумура в этом храме. Прости, Момоко.
***
Новость о том, что я остаюсь в этом храме взбудоражила меня, но радость, что я не покину Юкио, переполняла изнутри. Что стало с моим телом? Для всех людей это был пожар, для экзорцистов — Сатана. Поэтому при Рине я говорила, что это пожар.
Старший брат Юки-чан всё-таки ворвался в мою комнату, решив посмотреть на меня, словно первый раз увидел женщину. Хотя его можно понять — в этом храме я единственная девочка, но это меня вовсе не смущало.
Рин мне сразу же понравился. Задорный мальчишка, с синими глазами, вечными ссадинами и лейкопластырями. Мальчишка улыбался и был единственным человеком в храме, кто умел готовить.
И его трапезу я отведала за ужином.
Тогда мне пришлось всё-таки встать и направиться вниз на кухню. Тело ещё болело, но конечности разгибались, что не могло меня радовать.
Наверное, это был мой первый ужин в кругу семьи. Каждый человек встретил меня радушно, приняв за свою. Я села рядом с Юкио. Возможно, с ним мне было спокойнее всего и как-то не страшно, чем рядом с ними.
— Ну, что Момоко, — начал Фуджимото. — Кушай, не стесняйся, теперь мы всё-таки семья!
— Ну да, — прошептала я, опустив неловко взгляд в пол, и почувствовала некое чувство, которое разлилось и загорелось в груди.
Я не понимала, что это было. Может, это то чувство, которое называют любовью? Может, это и есть семья? Не та, которая была прежде, а совсем другая. Эти люди окружают тебя любовью и теплом, заставляя ни о чём не жалеть. Ты любишь их, тебе хочется оберегать их, несмотря ни на что. Ты дорожишь ими, боишься потерять.
Может, это и есть семья?