Ветер перемен

            «𝓑𝑒𝐓𝑒𝓡 перемен» 📖 ༄

— Так кто они такие? — спросила я, уже не в силах сдерживаться, потому что любопытство наконец перевесило ту неловкость, что сковывала меня с самого начала поездки. Мне до жгучего хотелось понять, с кем именно Райан собирается меня познакомить, каких таких звёзд высокой пробы он припас для этой встречи. Я перебирала в голове всевозможные варианты, силилась угадать, но тщетно — в сознании было пусто и глухо, будто кто-то стёр все догадки белой краской.

Если честно, я не восхищалась никем с самого детства, кроме него одного, и эта привязанность всегда казалась мне чем-то само собой разумеющимся, как дыхание или биение сердца. Но вот что касаемо самого Райана — здесь я пасовала, потому что понятия не имела, вызывал ли у него кто-то серьёзный трепет когда-либо прежде, увлекался ли он кем-то в те далёкие подростковые годы, или, возможно, пронёс это тайное чувство сквозь всю свою взрослую жизнь, спрятав глубоко внутри. Сидя рядом и украдкой разглядывая его профиль, я с горечью осознала, что на самом деле не знаю о нём почти ничего, и эта пустота в моих знаниях вдруг показалась мне зияющей пропастью.

Пока машина плавно катилась к отелю, где должна была состояться долгожданная встреча, я нервно обмахивалась блокнотом, стараясь хоть немного унять внутренний жар, и то и дело поглядывала на мужчину, который занимал место по соседству. От него исходил тот самый тонкий, едва уловимый аромат одеколона, который давно въелся не только в мою память, но и в самую сердцевину моего существа, в каждый сосуд и каждую клетку, и казался таким неотъемлемым, как отблеск солнца на воде. Я невольно улыбнулась собственным мыслям, когда в голове всплыло то глупое, по-девичьи восторженное прозвище «мой Гром», которое я шептала когда-то в темноте своей комнаты, прячась под одеялом.

История появления этого имени была банальной и почти детской по своей наивности, но сейчас меня вдруг накрыло острой, почти физической тоской по тем временам, когда всё было проще и боль ещё не успела пустить корни. Мне захотелось вернуться назад и переписать ту главу, где он отказался от меня в Бостоне, изменить каждое произнесённое тогда слово, чтобы сейчас, много лет спустя, не ощущать эту глухую горечь. Я всегда считала, что отпустила те чувства, закопала их глубоко вместе с пережитой болью, но теперь, в тишине салона, поняла, что они вовсе не умерли — они тлели под пеплом всё это время и внезапно разгорелись с новой силой, заставив сердце сжаться от осознания того, сколько драгоценных мгновений я упустила, не решившись просто быть рядом, хотя в эти дни могла бы хотя бы попытаться.

Стоило мне подумать о столь нечистых, как я себе внушала, мыслях, как тут же проснулась совесть, и я укорила себя за непозволительную слабость. Ведь по сей день я намеренно закрывала глаза на одну неудобную, но оглушительно важную деталь: Райан был связан узами с Джессикой, и эта истина стояла между нами стеной, которую я сама же и возводила год за годом. Мне следовало забыть его раз и навсегда, продолжать идти вперёд, не оглядываясь, и пока те хрупкие перегородки, что я выстраивала между собой, своим прошлым и туманным будущим, не обрушились окончательно, стоило сбежать от него снова. Нет, я поправила себя мысленно, не от самого Райана, а от того пожара, который он зажигал во мне одним лишь своим присутствием.

«Да, — твёрдо решила я, стиснув блокнот так, что побелели костяшки. — Я возьму себя в руки, забуду эту минутную слабость, что сейчас едва не взяла надо мной верх, и продолжу работать, как работала раньше. А когда наберу достаточно опыта, возможно, к тому времени сам Райан покинет компанию, или же я найду в себе силы уйти сама, чтобы больше никогда не оглядываться на этот призрачный свет».

— Кажется, возникли проблемы, — неожиданно раздался его голос, вырывая меня из омута собственных размышлений и возвращая в реальность с глухим стуком. — Нам срочно нужно вернуться домой. Вернее, мне. А знакомство с моими друзьями, видимо, придётся отложить на неопределённый срок.

            ○○○

Лос-Анджелес остался позади, растворившись в молочной пелене облаков за иллюминатором, и я смотрела, как оранжевый городской ореол медленно тает, уступая место бесконечной, почти осязаемой синеве неба, в которой тонули последние отблески калифорнийского солнца. Внутри меня разрасталась странная пустота — не та, что бывает от усталости или опустошённости, а какая-то щемящая, похожая на ту, что остаётся после того, как недопетая песня застревает в горле и не находит выхода. Наверное, мне не хотелось улетать, не хотелось возвращаться в ту жизнь, где я была другой — собранной, осторожной, спрятанной за семью замками от всего, что могло ранить или, наоборот, согреть слишком сильно. За эти четыре дня я успела привыкнуть к сухому калифорнийскому воздуху, к терпкому запаху цитрусов, который витал повсюду, к его близости, которая стала чем-то естественным и почти необходимым, как глоток воды в жаркий день.

Теперь Нью-Йорк ждал меня с распростёртыми бетонными объятиями — холодный, шумный, настоящий до хруста на зубах, и я чувствовала, как на плечи уже ложится знакомая тяжесть предстоящих будней. Но отчего-то я не спешила окунаться в эти бездушные объятия отчуждённости, где каждый новый день был подобен спринту, а чем ближе финал, тем сложнее становились препятствия на пути. Райан снова сидел через проход, углубившись в контракты, и делал вид, что не замечает моего взгляда, но я знала это с абсолютной уверенностью — он замечал всё, каждое моё движение, каждую заминку в дыхании, каждый вздох, который я не успевала спрятать. И только одному богу было известно, когда же он наконец раскроет меня целиком — мою слежку, мои подозрения, мои чувства, которые я так тщательно упаковывала в коробки с надписью «не открывать».

В самолёте я позволила себе расслабиться впервые за всю поездку, потому что понимала: всё равно уже ничего не изменить, время не повернуть вспять, а попытки контролировать каждую секунду лишь выматывают душу до состояния выжженной земли. Мы почти не говорили, но тишина между нами стала другой — не колючей, не напряжённой, а какой-то удивительно тёплой, будто мы наконец перестали играть в чужие игры и разрешили себе просто быть рядом, не прячась за словами и дежурными улыбками. Мне казалось, что я впервые дышу в его присутствии полной грудью, не боясь, что он услышит бешеный стук моего сердца, который выдавал меня с головой каждый раз, когда его плечо случайно касалось моего.

Когда шасси коснулись взлётной полосы JFK, я поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы это заканчивалось, что готова была бы лететь ещё часы, дни, недели, лишь бы оставаться в этом странном состоянии между сном и явью, где он был рядом и никуда не исчезал. Но Нью-Йорк встретил нас привычной октябрьской сыростью, которая пробирала до костей и заставляла ёжиться даже под плотным пальто, и я с тоской вспомнила калифорнийское солнце, которое теперь казалось чем-то далёким и почти нереальным. Райан помог мне с багажом, и я на мгновение задержала ладонь на его пальцах, когда он передавал мне ручку чемодана, — это длилось всего секунду, но мне показалось, что время остановилось и превратилось в вязкий кисель. Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказал, лишь улыбнулся краешком губ, и эта улыбка осталась со мной на весь остаток пути до дома.

Покинув здание аэропорта, Райан посадил меня в чёрную дорогую машину, которая приехала за ним, укрывая от внезапно хлынувшего ливня, и я снова оказалась в том пространстве, которое уже успело стать мне почти родным за время нашей поездки. Эта машина часто мелькала на парковке компании, и я даже как-то успела побывать в ней из-за одной срочной встречи, когда Райан пригласил меня внутрь, сказав, что подбросит до нужного места, и тогда я ещё не знала, как много будет значить для меня каждый такой жест. За рулём сидел всё тот же водитель в тёмном костюме-униформе, и если бы я не видела подобное только в кино, наверняка не поняла бы, кто он и зачем здесь, но сейчас я уже привыкла к его безмолвному присутствию и знала, что он не обратит внимания ни на что, что бы ни происходило в салоне.

Я откинулась на заднем сиденье, чувствуя, как усталость наконец берёт своё, и стала наблюдать за пейзажем, проносящимся за мокрым стеклом, хотя смотреть было особо не на что — пелена дождя скрывала практически всё, превращая город в размытую акварель серых и жёлтых пятен. Райан сидел очень близко, наверное, слишком близко с тех пор, как мы оказались в этом совместном путешествии, и я ощущала его присутствие каждой клеткой своего тела. Если в Лос-Анджелесе он сохранял профессионализм и держал дистанцию, за одним исключением — та странная встреча с его друзьями, которая прошла довольно неоднозначно, — то сейчас, казалось, он дышал как кот, готовый проглотить мышку, и от него исходила опасность совсем другого уровня, от которой у меня перехватывало дыхание.

— Ты подозрительно молчалива, — заметил он негромким, но твёрдым тоном, словно уличая меня в чём-то нехорошем, и его голос вырвал меня из глубины мыслей, заставив вздрогнуть. Я взглянула на него на мгновение, но Райан даже не повернул головы — он снова копался в своих бумагах, и я решила промолчать, не находя нужных слов, которые не выдали бы меня с потрохами. «Чёрт, да что это со мной? Провела с ним лишь несколько дней, и уже готова рассыпаться, как дешёвый фарфор?» — ответа от самой себя я не получила, только тихое раздражение, которое пульсировало где-то в висках.

По пути к моему кондо Райан заговаривал со мной ещё несколько раз, кратко и по делу спрашивая о планах касаемо клиентов и их заказов, и я отвечала чётко, собранно, хотя в груди сердце билось словно бешеный зверь, пытающийся вырваться из клетки. Меня вообще удивляло, что компания из Нью-Йорка вдруг взялась за работу из другого города, даже другого штата, но я списывала это на особенность бизнеса, в котором не было ничего личного, только цифры и контракты. С возвращением на мои плечи вновь упали тягостные обязательства — изнуряющая работа в холодное время года, слежка за Райаном, которую я всё ещё вела, и мысли о родне и друзьях, которых я почти не видела. Если в Лос-Анджелесе я на краткий миг позволила себе побыть другим человеком — без забот и хлопот, без отвлекающих мыслей, кроме работы, — то дома я была обязана вернуться к себе прежней, той, что борется с препятствиями и не даёт себе слабины.

Поездка завершилась, пламя опалило мотылька, но мотылёк продолжал верить, что его крылья всё ещё способны летать, и эта наивная надежда грела меня всю дорогу до дома.

                                      ○○○

Выходные я провела в своей квартире, разбирая эскизы и наброски, которые успела сделать в Лос-Анджелесе, и работа поглотила меня настолько, что я даже не связалась с мамой — просто ушла в линии и текстуры с головой, не замечая, как летят часы. Детектив не объявлялся, да и как он мог, если секретный телефон всё это время валялся дома, разряженный и одинокий, как брошенный где-то на дне сумки ненужный ключ. По приезде я так и не удостоила его внимания, потому что просто не хотела возвращаться к той сложной задаче, которая висела надо мной дамокловым мечом, и дала себе время на передышку, позволив хотя бы на пару дней забыть о том, что я — не просто дизайнер, а ещё и человек, ведущий двойную игру.

Рисунки переполняли блокнот — линии, текстуры, цветовые гаммы, и я словно выплеснула на бумагу всё, что чувствовала в те дни, всё, что не решалась сказать вслух даже самой себе. Я нарисовала спальню в нежных, почти прозрачных тонах, хотя к заказу она никак не относилась, и в этом рисунке было что-то сокровенное, что-то, что я прятала от посторонних глаз. И хотя в проектах были Кортес, и миссис Вандербильд, и та забытая кинозвезда из Малибу, я прекрасно знала, что большинство линий на этих страницах навеяны им — Райаном, его профилем в свете заката, его голосом в темноте номера, его руками, которые я так боялась и так хотела почувствовать на своей коже. Он был во всём — даже в моём дыхании, в каждом вдохе и выдохе, которые я делала, и это осознание пугало меня до дрожи в коленях.

К вечеру субботы я отложила карандаш и поняла, что если не выйду из дома, то просто сойду с ума, заперев себя в четырёх стенах вместе с призраками прошлого и настоящего, которые не давали мне покоя. Я набрала номер Брэдли, и его голос в трубке прозвучал так, будто он уже изрядно выпил и готов был обсуждать всё на свете, от погоды до смысла жизни.

— Рика! Ты вернулась из своего... калифорнийского рая? — его голос звенел нетерпением, и я тихонько выдохнула, чувствуя, как внутри разливается лёгкое тепло оттого, что есть кто-то, кто ждёт моего возвращения. — Рассказывай! Ты должна мне всё рассказать, каждую деталь!

— О, Брэд, — выдохнула я, прикрывая глаза и позволяя усталости просочиться в голос, — мне тоже нужно выпить. Встретимся?

Мы договорились о встрече, и я накинула на себя первое попавшееся в шкафу чистое, не стараясь кого-нибудь впечатлить — клиенты и босс остались позади, и я могла позволить себе быть просто собой, без маски деловой женщины и профессионального дизайнера. Я отправилась в алкогольное путешествие, надеясь, что пара бокалов помогут мне забыться и перестать прокручивать в голове одни и те же образы. Бар «Скайлайн» на верхнем этаже одного из небоскрёбов Даунтауна пах деревом и дорогим виски, здесь было уютно и немного таинственно, как в месте, где можно спрятаться от всего мира и быть никем.

Я сидела на высоком стуле у барной стойки, крутя в пальцах бокал с «Эспрессо-мартини», и смотрела, как Брэдли пробирается ко мне через толпу, и он, чёрт возьми, опоздал, потому что ехал через весь город из другого бара, где, видимо, уже успел набраться храбрости для серьёзного разговора. В своём лётном кожаном пиджаке и расстёгнутой рубашке он выглядел как рок-звезда, которой по ошибке выдали штурвал, и его вид был довольно помятым — не таким, каким я привыкла его видеть. Что-то в нём изменилось за те дни, что мы не виделись, и я не могла понять, что именно, но это беспокоило меня сильнее, чем я готова была признать.

— Рика, детка, — он чмокнул меня в щёку и плюхнулся на соседний стул, обдавая ароматами алкоголя и чего-то ещё, что я не могла определить, — ты выглядишь как девушка с обложки, честное слово. Что случилось в Лос-Анджелесе? Тебя подменили?

Я хотела сказать ему то же самое, потому что он тоже выглядел иначе, но промолчала, решив, что мы ещё успеем обсудить всё, что накопилось за это время.

— Ничего не случилось, — соврала я, отпивая из бокала, и горьковатая сладость кофе и водки обожгла горло, оставляя после себя приятное тепло. — Просто работа. Много работы.

— Ага, — Брэдли прищурился, заказывая двойной бурбон и смотря на меня так, будто видел меня насквозь, — работа — это когда у тебя в глазах горит тот самый огонь, который я не видел у тебя уже года два. Колись, Рика. Или я сам докопаюсь до правды.

Я рассмеялась, потому что Брэдли был из тех друзей, которых невозможно обмануть, и я помнила, как мы уже сидели в этом же баре, когда я плакала после очередной неудачной презентации, а он просто сел рядом и сказал: «Всё будет хорошо. У меня есть выпивка и идиотские шутки. Выбирай». С тех пор он стал моей опорой, моим убежищем, тем человеком, который знал меня лучше, чем я сама, и это одновременно успокаивало и пугало.

— Ладно, — сдалась я, делая ещё один глоток. — Там было круто. Я была там с боссом.

— А-а-а, — Брэдли закатил глаза, делая театральный глоток и явно наслаждаясь моментом, — наш великий и ужасный босс. И что же он сделал на этот раз? Уличил тебя в том, что ты рисуешь в своём блокноте? Или поймал, когда ты в пятый раз пересматривала его инстаграм?

— Заткнись, — я толкнула его локтем, но улыбнулась, чувствуя, как напряжение начинает отпускать, — он просто... В поездке он был другим. Не таким, как в офисе.

Я впервые с лёгкостью могла рассказать о Райане хоть кому-то, не объясняя, кто он на самом деле, не вдаваясь в подробности, не говоря, что это он — отец моего пятилетнего сына и причина всех моих душевных метаний. Брэдли не был знаком с ним никак — ни как с моей бывшей любовью, ни как с нынешним боссом, и оттого слова сейчас шли легко, без той тяжести, которая обычно давила на грудь при упоминании имени Райана.

— Другим, говоришь, — Брэдли хитро прищурился, и в его светлых глазах заплясали озорные огоньки, которые я знала так хорошо, — ну, Рика, хоть ты и таишься от меня, я-то вижу. Этот парень тебя пронзил, как стрела. Ты такая же, как тогда, пять лет назад, когда влюбилась в того мудилу, который бросил тебя.

— Брэдли! — я снова толкнула его, и в груди болезненно кольнуло от того, как близко он подошёл к правде, сам того не зная. — Он... Это не то! Всё гораздо сложнее.

— Да, да, конечно, — Брэдли отмахнулся, но в его голосе послышалась мягкость, которую он обычно прятал за шутками, — но ты пережила то, что было. И с этим переживёшь, если понадобится. Скажи лучше, когда вы снова встретитесь?

Я не стала спорить, потому что легче было согласиться, чем продолжать этот бессмысленный разговор о человеке, чьё имя я тогда не произносила вслух, и на его вопрос решила ответить колкостью, чтобы отвлечь внимание:

— В понедельник. В офисе.

Моё сердце предательски прыгало в груди, боясь попасться, ведь Райан был одним и тем же человеком — что пять лет назад, что сейчас, — и ничего на самом деле не изменилось, кроме меня самой и моей способности прятать чувства за маской делового равнодушия.

— О, боже, — он схватился за сердце, изображая драматическую агонию, — мне больно за тебя, Рика. Сидеть с ним в одном офисе, когда он смотрит на тебя через свои стеклянные стены... А он смотрит, Рика? Он вообще смотрит на тебя?

Я покраснела, и этот румянец выдал меня с головой, потому что я не умела врать Брэдли так же хорошо, как врала всем остальным.

— Ага, — протянул Брэдли довольно, — смотрит. Я так и знал. И что же ты собираешься делать?

Я не знала, откуда у него такая интуиция, но Брэдли снова угадал всё, что я пыталась скрыть, и это одновременно раздражало и успокаивало — знать, что есть кто-то, кто видит меня настоящую.

— Ничего, — ответила я слишком быстро, и голос прозвучал резче, чем мне хотелось бы. — Мы коллеги. Он мой босс. Ничего не может быть.

Брэдли допил бурбон и повернулся ко мне на стуле, и я увидела в его глазах ту серьёзность, которую он обычно прятал за шутками и смехом, — это был тот самый взгляд, которым он смотрел на меня, когда собирался сказать что-то по-настоящему важное.

— Рика, — начал он, и я насторожилась, чувствуя, как холодок пробегает по спине, — у меня к тебе просьба. Очень странная. Очень... необычная. Ты можешь не согласиться, я пойму. Просто выслушай, ладно?

Я кивнула, чувствуя, как что-то холодное шевелится в груди, но при этом испытала странное облегчение — продолжение разговора не касалось Райана, и это было почти подарком судьбы в этот вечер.

                                     ***

— Моя семья, — Брэдли замолчал на мгновение, сжимая в пальцах пустой стакан так, что побелели костяшки, и я видела, как тяжело даются ему эти слова, — они давят на меня. Понимаешь, мне уже почти тридцать, и родители считают, что я должен остепениться. Жениться. Завести детей. Продолжить фамилию. Это как будто я не человек со своими желаниями, а просто звено в их бесконечной цепи.

— Брэд, ты же всегда говорил, что ты из обычной семьи, что твои родители владеют какой-то небольшой фирмой, и я никогда не задавала лишних вопросов, потому что это не имело значения, — проговорила я, чувствуя, как внутри закипает недоумение, смешанное с лёгкой тревогой.

— Я соврал, — выдохнул он, и его голос дрогнул, и я нахмурилась, потому что никогда не слышала в нём такой уязвимости, — прости, Рика. Я соврал. Моя семья не простая. Мы... мы Уолтоны. Те самые Уолтоны. «Уолтон Энтерпрайзес». У моего отца сети отелей по всей стране, моя мать — член совета директоров крупнейшего банка, моя фамилия — это бренд, который знают все. Я скрывал это от тебя потому, что хотел, чтобы ты видела меня просто как Брэдли, а не как сына миллиардеров, которые решают судьбы людей на завтраках.

Я моргнула, пытаясь переварить услышанное, и в баре играла тихая джазовая мелодия, где-то звенели стаканы и кто-то смеялся, но все эти звуки ушли на второй план, превратившись в едва слышный шум где-то далеко. Если бы я стояла, земля наверняка ушла бы из-под моих ног, но в нынешнем положении я даже сумела удержать мину на лице, хотя внутри всё перевернулось с ног на голову.

— Ты... — я покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается волна непонимания, смешанная с лёгким возмущением, которое пульсировало где-то в висках, — Брэдли, чёрт возьми! Ты пять лет скрывал от меня, что ты из семьи магнатов? Пять лет! Я думала, что ты просто парень, который любит летать и пить со мной на пару, а ты... ты всё это время был кем-то другим, и я даже не догадывалась.

— Я знаю, — он взял мою руку в свою, и его ладонь была тёплой, большой и покрытой волосками, что мне не очень нравилось, потому что напоминало о том, как мало я на самом деле знаю о нём, — знаю, что это звучит ужасно. Но, Рика, я не хотел, чтобы ты видела во мне только деньги. Я хотел быть для тебя другом. Настоящим. И я всегда был им, разве нет?

Я хотела злиться, хотела сказать ему что-то колкое, что-то обидное, чтобы он прочувствовал, как я разочарована, но, глядя в его глаза, я видела только страх и мольбу, и моё сердце не выдержало этой открытой уязвимости. «Неужели богатство мешает заводить настоящую дружбу?» — пронеслось у меня в голове, и я подумала о том, как же сложно людям с деньгами доверять другим, всегда ожидая подвоха и корысти.

— Я слушаю, — сказала я тихо, отнимая руку, потому что его большая ладонь была липкой и вызывала у меня странное чувство дискомфорта, — говори, зачем я тебе понадобилась.

Как бы сильно меня ни задел его обман, Брэдли явно хотел о чём-то поговорить, и я была готова выслушать его, хотя внутри ещё кипело возмущение.

Он глубоко вздохнул, словно собирался с духом, и когда он заговорил, я услышала в его голосе ту же уязвимость, которую он обычно прятал за шутками и смехом, и это заставило меня замереть.

— Мои родители решили, что через месяц они проведут большой приём в честь дня рождения бабушки, — начал он, и его голос звучал напряжённо, будто он произносил слова, которые давно готовил, — там будут все — партнёры, знаменитости, пресса. И они хотят, чтобы я привёл с собой невесту. Если я не приведу кого-то, они начнут меня сватать с какой-нибудь дочкой их друга, и я буду обречён на жизнь в золотой клетке, где нет места моим желаниям. — Он запнулся, и в его глазах застыла мольба, которая резанула меня по сердцу. — Я хочу попросить тебя... притвориться моей девушкой. Моей невестой. Всего на один вечер. Рика, пожалуйста, ты моя единственная надежда, и без тебя я просто не справлюсь с этим давлением.

Я застыла, услышав эти слова, и моя голова пошла кругом, потому что я думала, что ослышалась, или что это какая-то неудачная шутка, которую он решил разыграть при первой же возможности.

— Я прошу тебя, — повторил он тихо, снова сжимая мою ладонь, и его пальцы были тёплыми, но настойчивыми, — сыграть роль моей невесты. Я знаю, что это безумие, но ты одна, кто сможет убедить их. Ты умная, красивая, уверенная, и ты не дрогнешь перед их деньгами и их миром. И я... я обещаю, что это будет не больно. Просто один вечер. Один ужин. Ты будешь моей Эрикой, я буду твоим Брэдли. И мы всех обманем.

Я хотела засмеяться, хотела сказать ему, что он сошёл с ума, но смотрела в его глаза и видела, что он действительно в отчаянии, и это отчаяние было настолько искренним, что у меня перехватило дыхание.

— Брэдли, — медленно произнесла я, чувствуя, как слова вязнут в горле, — ты просишь меня притвориться твоей девушкой? — Я даже начала смеяться, слегка толкая его, потому что это же шутка, правда? Скажите, что это шоу «скрытая камера» и сейчас откуда-то выйдет ведущий с микрофоном. — Это же... Это безумие!

Но Брэдли не улыбался, он смотрел на меня без капли шутки в глазах, и я поняла, что он абсолютно серьёзен.

— Я не прошу тебя сейчас соглашаться, — сказал он, и его голос стал мягче, почти умоляющим, — я прошу тебя подумать. Мы встретимся с ними в ресторане на Манхэттене. Один раз. Просто поужинаем. И всё. Потом... вечер бабушки...

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня борются два чувства — гнев от того, что он скрывал свою семью, и боль от обмана, который длился годами. Но я знала, что прощу его, потому что он так отчаянно нуждался во мне, и эта нужда была сильнее любого моего возмущения.

— Ты должен был рассказать мне всё это раньше, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала, — за пять лет у тебя было много времени, чтобы подготовить меня к этому.

Всё же гнев взял верх, и я чувствовала, как он пульсирует в каждой клетке моего тела.

— Я знаю, — его голос прозвучал тихо, почти виновато, и я видела, как он сжался под моим взглядом, — я жалею, что не рассказал. Но... я боялся, что ты отвернёшься, что ты увидишь во мне не того человека, с которым можно сидеть в баре, пить виски и обсуждать жизнь. Ты ведь видишь, я не хочу быть частью этой системы. Я хочу быть простым Брэдли, твоим другом Брэдли.

Эти слова ударили в самое сердце, и я закрыла глаза, чувствуя, как вибрирует где-то в горле комок, мешающий дышать, и вдохнула глубже, пытаясь собраться с мыслями. Ну что за жизнь у богачей? Почему с ними всегда так сложно, почему они не могут быть просто людьми, без этих игр и масок?

— Я подумаю, — ответила я и взяла свой бокал, разглядывая на дне остатки «Эспрессо-мартини», которые казались мне сейчас символом всего, что осталось от моей уверенности, — дай мне несколько дней, Брэд. Я дам тебе ответ. Через несколько дней.

Он кивнул, и на его лице мелькнула надежда, такая яркая и искренняя, что я почти пожалела о том, что не сказала «да» сразу.

                                       ***

Понедельник в офисе начался с запаха свежемолотого кофе, который витал повсюду, смешиваясь с ароматом бумаги и типографской краски, и звуков клавиш, стучащих по всей открытой площадке, как дробь дождя по стеклу. Я вошла в белом свитере крупной вязки, небрежно заправленном в широкие шерстяные брюки цвета мокрого асфальта, и чувствовала на себе взгляды коллег, но один взгляд среди них был особенным — тот, что пронзал меня через стекло, прожигая насквозь.

Я невольно подняла глаза и встретилась с ними — синими, глубокими, как ночной океан, в котором можно утонуть без надежды выбраться на поверхность. Райан стоял у своего стола, и в его руке был лист бумаги, но он не читал его — он смотрел на меня так же, как смотрел в Лос-Анджелесе, когда думал, что я не вижу, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание.

Моё сердце ёкнуло, и я поспешно отвела глаза, делая вид, что изучаю документы на своём столе, хотя на самом деле не видела ни единой буквы.

Весь день я чувствовала на себе этот взгляд — когда проходила мимо его кабинета с новой папкой проектов, когда стояла у своего стола, рисуя эскизы для Кортеса, когда разговаривала с одной из коллег о цветовых решениях для лофта миссис Вандербильд. Райан выходил из кабинета дважды, и оба раза я заметила, что он двигался в мою сторону, и от этого у меня внутри всё сжималось в тугой узел.

— Мисс Гилл, — сказал он во второй раз, остановившись у моего стола и протягивая папку с документами, и его голос был ровным, но в нём чувствовалось что-то такое, что заставляло меня внутренне напрягаться, — вам стоит посмотреть это. Обновлённые условия по контракту с Кортесом.

— Спасибо, — ответила я, беря папку, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись, обожгли друг друга токами, от которых по телу пробежала дрожь. Он задержал взгляд на моих пальцах, и я видела, как его глаза потемнели, словно в них разгорался огонь, который он старательно прятал.

— Вы сегодня... — он запнулся, подбирая слова, и я с замиранием сердца ждала, что же он скажет, — вы сегодня выглядите по-другому. Свободнее.

— Это нью-йоркский воздух, — ответила я, улыбнувшись, хотя внутри всё дрожало от напряжения, — после Калифорнии — везде свободнее.

Он хмыкнул, но не ушёл, стоял ещё секунду, смотря на меня, и я почти чувствовала его дыхание на своей шее, хотя он находился в полуметре от меня, и это ощущение было одновременно мучительным и сладким.

— Рад, что вы вернулись, мисс Гилл, — сказал он и отошёл, оставляя меня в смятении и лёгком трепете, который не утихал ещё несколько часов.

Что он имел в виду? Знал ли он, что мне там было легче, хотя он и был рядом каждую секунду? Знал ли он, что здесь я ношу маску веселья и беззаботности, а сама трясусь от страха, когда думаю о том, что детектив Джонсон может заявиться в наш офис в любой момент и надеть на меня наручники за порчу доказательств? Нет, Райан даже не догадывался, каково мне на самом деле, и я сама себя больше не понимала — в один миг я становилась трусливой и опасающейся, а в следующий — смелой и упёртой, готовой идти до конца.

Следующие дни принесли новые встречи, и я посещала объекты — дома и квартиры, где кипела работа, где пахло древесиной и свежей штукатуркой, где я могла спрятаться от мыслей о Райане и Брэдли хотя бы на несколько часов. В лофте на Клинтон-стрит строители заканчивали укладывать мраморный пол, и я стояла в центре комнаты, представляя, как через месяц здесь зажгутся тёплые лампы, а книги заполнят стеллажи от пола до потолка, создавая уют и тепло, которых мне так не хватало в собственной жизни. Я делала замеры, поправляла расположение светильников, обсуждала с бригадиром детали монтажа, и всё это время в моей голове звучал его голос: «Ты была великолепна», — и я не знала, как избавиться от этого наваждения.

Я носила в эти дни разные наряды — тёмно-синее платье-свитер с высоким горлом в среду, когда ездила в апартаменты к одной из клиенток с видом на Центральный парк, и чувствовала себя в нём защищённой, как в броне; в четверг — мягкий костюм цвета шалфея с широкими брюками и коротким жакетом, в котором я чувствовала себя неуязвимой, готовой к любым вызовам. Я намеренно выбирала вещи, которые подчёркивали мою фигуру, но оставались деловыми, потому что это был мой панцирь, моя броня от внешнего мира и его неожиданностей. Но я также знала, что Райан замечает каждую деталь, и каждое утро, когда я проходила мимо его кабинета, я видела, как его взгляд скользит по мне — от ног до глаз, медленно, почти осязаемо, и это заставляло моё сердце биться быстрее, хотя я делала вид, что ничего не замечаю.

В пятницу вечером я поняла, что больше не могу ждать, что решение должно быть принято, иначе я застряну между двумя мирами, разрываясь на части. Я взяла телефон, долго смотрела на экран, а затем набрала сообщение Брэдли: «Я согласна. Давай сделаем это».

Ответ пришёл мгновенно, как будто он ждал моего решения все эти дни: «Ты — лучшая, Рика. Встретимся в субботу. Я пришлю адрес ресторана. Готовься к самому безумному вечеру в твоей жизни».

После этого я лежала на диване, рассматривая потолок, и в моей голове вертелись образы — Райан с его синими глазами, которые преследовали меня даже во сне, Брэдли с его отчаянной просьбой, которая взвалила на мои плечи новую ношу, ночной Лос-Анджелес, полный огней и тайн, и холодный Нью-Йорк, который ждал меня с новой порцией испытаний. И я поняла, что игра в чужие роли только начинается, и мне придётся научиться балансировать между правдой и ложью, между тем, что я чувствую, и тем, что должна показывать миру.