Ветер перемен

               «𝓑𝑒𝐓𝑒𝓡 перемен» 📖 ༄

Субботний вечер опустился на Манхэттен мягко и неторопливо, будто кто-то невидимый расстелил над городом дорогой шёлковый платок, сотканный из теплых оранжевых отблесков заката и холодной синевы наступающей ночи. Огни небоскрёбов зажигались один за другим, превращая улицы в мерцающую реку, по которой текли бесконечные потоки жёлтых такси и торопливых прохожих, и этот вечерний ритм казался мне одновременно знакомым и чуждым. Я стояла перед зеркалом в своей квартире, вглядываясь в отражение, которое смотрело на меня с лёгким вызовом, и с удивлением отметила, что не узнаю эту женщину — собранную, элегантную, готовую к игре, о которой ещё пару недель назад не могла и помыслить.

Платье было цвета глубокого бургундского вина, того самого, которое оставляет на губах терпкий привкус и согревает изнутри, — бархатное, струящееся, с длинным рукавом, который заканчивался утончённымм стрелками, прикрывающими половину ладони, словно я прятала в них свои настоящие намерения. V-образный вырез на спине спускался почти до поясницы, открывая линию позвонков и очертания лопаток, которые я так старательно скрывала в офисе за высокими водолазками и строгими жакетами, но сегодня вечером позволила себе быть иной. Спереди платье выглядело строгим, даже почти целомудренным — высокий воротник-стойка мягко обнимал шею, создавая контраст с откровенностью спины, и лишь тонкая золотая цепочка с маленьким рубином в форме капли нарушала эту сдержанность, касаясь ключиц при каждом движении.

Ткань струилась по фигуре, облегая бёдра и расходясь книзу лёгким шлейфом, который шелестел при каждом шаге, и я чувствовала себя в этом наряде почти как персонаж из старых голливудских фильмов, где женщины умели носить вечерние платья так, будто рождены для них. Туфли — чёрные, замшевые лодочки на тонкой шпильке, прибавлявшие мне роста и той уверенности, которой мне так часто не хватало в повседневной жизни, — делали каждый шаг осторожным и в то же время решительным. Волосы я оставила распущенными, позволив им падать на плечи тёмными волнами, и лёгкий блеск на них напоминал отблески морского бриза, хотя за окнами Нью-Йорка не было даже намёка на море.

Я смотрела на себя в зеркало и почти не узнавала отражение, потому что эта женщина была готова к светскому ужину, готова играть роль невесты, готова врать семье своего лучшего друга, и при этом в её глазах теплилось что-то новое, почти дерзкое. Но в груди бился страх, смешанный с волнением, и я чувствовала, как напряжение сжимает горло, не давая дышать полной грудью. И ещё где-то глубоко, на самом дне души, теплилась предательская мысль, от которой я не могла избавиться: «А что бы сказал Райан, увидев меня сейчас?» — и эта мысль была опаснее любого страха, потому что она обещала слишком многое. Я отогнала её, как только могла, и напомнила себе, что Брэдли ждёт меня, что он надеется на меня, и я не имею права подвести его в тот момент, когда он нуждается во мне больше всего.

Ресторан «Ла Сера» на Парк-авеню встретил меня волной ароматов — трюфелей, свежей зелени и дорогих духов, смешанных с едва уловимым запахом старого дерева и полированного серебра. Где-то в глубине зала играл рояль, и ноты мягко вплетались в гул голосов, создавая ту особую атмосферу, которая бывает только в местах, где привыкли к роскоши как к чему-то обыденному. Интерьер был выдержан в тёплых золотых тонах: бархатные кресла цвета охры мягко обнимали посетителей, хрустальные люстры рассыпали по стенам тысячи крошечных зайчиков, а зеркальные стены в позолоченных рамах множили пространство, создавая иллюзию бесконечности. Официанты скользили между столиками, как безмолвные тени, неся подносы с бокалами, в которых искрилось шампанское, и я на мгновение задержала дыхание, входя в этот мир, где каждый жест имел значение.

Я вошла, чувствуя, как взгляды нескольких мужчин за соседними столиками проводили меня с явным интересом, и мой позвоночник выпрямился сам собой, плечи расправились, а подбородок приподнялся — так я удерживала себя от желания развернуться и выбежать на улицу, оставив этот вечер позади. Каждый шаг давался мне с усилием, но я продолжала идти, потому что знала, — за этим столиком сидит Брэдли, который верит в меня, и я не могу его подвести. За столиком у панорамного окна, где открывался вид на огни Манхэттена, также сидела семья Брэдли, и я узнала их сразу — в них чувствовалась та особая порода людей, которые привыкли к деньгам как к воздуху, не замечая их, но дыша ими каждую секунду.

Мать Брэдли, Виктория Уолтон, оказалась женщиной лет пятидесяти, с идеальной стрижкой седых волос, которая подчеркивала её аристократические черты, и бриллиантами в ушах размером с небольшие ледяные глыбы, сверкавшими при каждом её движении. Её платье цвета слоновой кости, сшитое из тяжелого шелка, стоило больше, чем моя аренда за полгода, и я невольно отметила, как уверенно она держится, будто весь мир вращается вокруг неё.
Бабушка Маргарет, сидела с царственной осанкой, опираясь на трость с рукояткой из слоновой кости, и поверх очков, с тонкой золотой оправой, оглядывала меня с нескрываемым интересом, в котором читалась многолетняя привычка оценивать людей с первого взгляда. Сестра Бэкки, моложе Брэдли лет на пять, смотрела на меня с легкой усмешкой, будто уже знала какой-то секрет, который я не хотела бы услышать, и от её взгляда по моей спине пробежал холодок.

— Мисс Гилл, — Виктория поднялась первой, протягивая мне руку с идеальным маникюром, и её голос звучал ровно и приветливо, но я чувствовала в нём ту настороженность, которая бывает у матерей, когда они впервые видят избранницу своего сына, — как приятно наконец познакомиться. Брэдли столько о вас рассказывал, что я уже начала чувствовать, будто знаю вас лично.

Я улыбнулась той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом, — дружелюбной, уверенной, но не навязчивой, и вложила в неё всю свою решимость, на которую была способна. Я пожала её руку, чувствуя, как мои пальцы слегка дрожат, но надеюсь, что она не заметила этого, и сказала:

— Зовите меня Эрикой, — и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Для меня большая честь быть здесь, правда. Брэдли так много рассказывал о вашей семье, что я чувствую себя почти её частью.

Бабушка Маргарет хмыкнула и указала тростью на стул напротив себя, и в этом жесте было столько властности, что я почти машинально подчинилась, не успев подумать.

— Садись, детка, — сказала она, и её голос был низким, чуть хриплым от возраста, но в нём слышалась та стальная нота, которая не допускала возражений. — Дай мне на тебя посмотреть. Я хочу видеть глаза той, кто смогла покорить моего внука.

Я села, чувствуя, как под столом мои пальцы сжимают сумочку так сильно, что побелели костяшки, и сделала глубокий вдох, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце. Брэдли сидел рядом со мной, и я ощутила, как его нога коснулась моей под столом — короткий, ободряющий сигнал, который говорил: «Ты справишься, я рядом». Я ответила легким нажатием, надеясь, что он почувствует мою благодарность, и снова улыбнулась, готовая к вопросам.

— Ну, рассказывай, чем ты занимаешься, Эрика, — начала Бэкки, облокачиваясь на стол с видом человека, который не привык ждать ответов и привык получать всё, что хочет, — брат сказал, ты главный дизайнер в каком-то агентстве? Это звучит довольно впечатляюще для человека, который, как я слышала, начинал с нуля.

— В «Слейтер-Дизайн», — ответила я, стараясь говорить ровно и уверенно, хотя внутри всё трепетало от напряжения. — Мы занимаемся оформлением жилых интерьеров, и я действительно люблю свою работу. Недавно я взяла несколько проектов в Лос-Анджелесе, и это был интересный опыт, потому что там совсем другая эстетика, чем в Нью-Йорке.

— О, Лос-Анджелес, — бабушка Маргарет качнула головой, и в её голосе послышалась легкая ирония, смешанная с ностальгией, — этот город слишком пестрый для меня, слишком шумный и поверхностный. Но молодым, наверное, нравится, они любят яркие краски и быстрые перемены.

Нью-Йорк не менее шумный, — пронеслось в моих мыслях, но возражать не стала.

— Мне понравился климат, — улыбнулась я, чувствуя, как лёд начинает таять, — и возможность работать с другими материалами, с другим светом. Особенно после нашего октябрьского холода, когда хочется спрятаться под пледом и не выходить из дома.

— А отец? — Виктория подала знак официанту, чтобы тот налил мне вина, и её взгляд был внимательным, почти изучающим, — расскажите о вашей семье, Эрика. Брэдли упоминал, что вы из скромной семьи, но мне всегда интересно знать, какие корни у людей, которые входят в нашу жизнь.

— Мама, — перебил её Брэдли, и в его голосе послышалось легкое раздражение, но я мягко коснулась его руки под столом, давая понять, что справлюсь сама.

— Всё в порядке, — сказала я, и это была правда, потому что я гордилась своей семьей и не видела причин скрывать это, но говорить всю правду о себе, не собиралась! — Моя семья... — очень простые люди, — выдохнула на одном дыхании, вспоминая своего незрелого отца, который многое мне прощал, в отличие от строгой матери; вспомнила мать, вспомнила улыбку отца, его тёмные глаза — фамильную черту Фоксов, и... невольно сама улыбнулась будто вижу его. — ...но они дали мне всё, что могли. Отец работал... учителем истории в обычной школе, — я прибегла к маленькой хитрости на случай, если все сорвется и под меня начнут копать, — чем меньше правды, тем менее вероятно, что на них выйдут. — ...и он привил мне любовь к знаниям, а мама вела небольшой книжный магазин, где я проводила всё детство, вдыхая запах страниц и мечтая о далеких странах. Они научили меня ценить труд и не бояться сложностей, и за это я бесконечно им благодарна. — Я безбожно врала ради Брэдли. И ради себя.

Я видела, как взгляды изменились — в них появилось что-то другое, не пренебрежение, а скорее легкое уважение, смешанное с любопытством. «Деньги не всегда делают людей лучше», думала я, и такие истории иногда дают фору тем, кто привык получать всё на блюдечке, потому что за ними стоит нечто большее, чем просто счета в банке.

Но в этот момент, когда я уже начала расслабляться, когда Брэдли улыбнулся мне ободряюще, а Виктория одобрительно кивнула, я услышала голос, который заставил моё сердце сначала остановиться, а потом забиться с удвоенной силой, выбиваясь из привычного ритма.

— Эрика? — этот голос был низким, бархатным, с едва заметной хрипотцой, и я узнала бы его среди тысячи других, потому что он преследовал меня в снах и наяву. — Эрика, дорогая, это действительно ты?

Я медленно повернула голову, и мир вокруг замедлился, превратившись в вязкую картинку, где каждый звук и каждое движение казались неестественно отчётливыми.

В дверях ресторана стоял Райан.

Он был в чёрном смокинге, безупречно сидящем по фигуре, с бабочкой цвета тёмного изумруда, которая подчеркивала цвет его глаз, делая их почти нереальными в этом приглушенном свете. Волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и чёткие скулы, и он выглядел так, будто сошёл с кадра старого голливудского фильма — опасный, красивый, смертоносный, и от одного его вида у меня перехватило дыхание. Рядом с ним стояли трое мужчин в дорогих костюмах, но Райан уже что-то сказал им, наклонив голову, и те отошли к дальнему столику, оставляя его одного.

Он направился прямо к нам, и каждый его шаг был исполнен той уверенности, которая не требовала подтверждений, и я чувствовала, как под столом мои пальцы вцепились в сумочку с такой силой, что кожа на них натянулась до белизны. Он может раскрыть наш обман! Мой обман!

Сердце пропустило удар, и мир замедлился до одного долгого мгновения. Я видела, как Брэдли нахмурился, чувствуя неладное, как Виктория подняла бровь в лёгком удивлении, а бабушка Маргарет с неподдельным интересом повернулась к приближающемуся мужчине, оценивая его с головы до ног.

— Райан? — выдохнула я, не веря своим глазам, и мой голос прозвучал как шёпот, который я сама едва расслышала, — что ты... что ты здесь делаешь?

— Эрика, — он наклонился и поцеловал меня в обе щеки, как делают итальянские родственники, когда они не виделись несколько лет, и его губы были теплыми, а запах его одеколона ударил в голову, вызывая головокружение, — я не мог поверить, когда увидел тебя! Просто не мог поверить! — Он отстранился, и, улыбнувшись самой ослепительной улыбкой, которую я когда-либо видела, повернулся к семье Брэдли, сверкнув глазами. — Простите, что вмешиваюсь в ваш уютный вечер. Я кузен Эрики. По материнской линии. Из Италии. Джанни. Джанни Росси.

Я почти поперхнулась воздухом, и мне показалось, что пол уходит из-под ног, потому что это было безумно, невероятно, и совершенно невозможно.

— Райан, что ты делаешь? — прошептала я сквозь зубы, стараясь сохранить улыбку на лице, хотя внутри всё кричало от паники и изумления, смешанных с каким-то диким, почти запретным восторгом.

— Тсс, кузина, — он подмигнул мне так, что у меня подкосились колени, и его глаза сверкнули озорством, которое я видела в них только в самые опасные моменты, и, повернувшись к семье, добавил громче, с театральной интонацией: — Мы не виделись несколько лет! Боже, ты так выросла, маленькая Рика! Помнишь, как я учил тебя стрелять из рогатки в апельсины на дереве бабушкиного сада? Ты была такой упрямой, что я едва успевал уворачиваться!

Я раскрыла рот, но не нашла слов, потому что всё, что он говорил, было чистым вымыслом, но звучало так убедительно, что даже я почти поверила в эту выдуманную историю.

— Апельсины? — переспросила Бэкки, приподнимая одну бровь с явным скепсисом, но в её голосе уже звучало любопытство.

— Да, представьте себе, — Райан сел за столик, пододвигая себе кресло и расправляя фалды смокинга с такой небрежной элегантностью, что все взгляды приковались к нему, будто он был центром вселенной, — она попала в голову соседскому козлу. Козёл потом две недели ходил с красным пятном на лбу, и все думали, что он заболел какой-то редкой болезнью. Бабушка даже вызывала ветеринара, который долго смеялся и сказал, что это просто краска!

Бабушка Маргарет рассмеялась — звонко, искренне, и я увидела, как в её глазах зажглись теплые огоньки, которых не было раньше.

— Это моя девочка, — проговорила она с теплотой в голосе, и я поняла, что Райан сломал лёд быстрее, чем я могла мечтать, превратив напряженную атмосферу в почти дружескую. И я отчасти испытала благодарность. Но все же в душе оставался страх раскрытия нашего с Брэдли обмане.

— Райан, — я снова попыталась вмешаться, но он говорил, не останавливаясь, и каждое его слово было как удар молнии, заставляющий меня замирать и слушать.

— А помнишь, Рика, как ты решила, что научишься печь пироги, и устроила пожар на кухне? — продолжал он, жестикулируя так живо, что я почти видела эту картину. — Твоя мать так испугалась! Я прибежал с садовым шлангом, а ты стояла посреди дыма с тестом на лице и говорила: «Джанни, это был эксперимент»! Боже, я до сих пор смеюсь, когда вспоминаю!

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня борется паника и смех, как напряжение, которое сковывало меня весь вечер, начинает отпускать, уступая место чему-то теплому и опасному. Он придумывал всё на ходу, и это было гениально — безумно, глупо и совершенно очаровательно, и я не могла оторвать от него взгляда. Я видела, как мать Брэдли размякла, улыбаясь его историям, как бабушка заливалась смехом, а Бэкки смотрела на Райана с явным интересом, который не сулил ничего хорошего.

— А как вы оказались здесь, мистер... Росси? — спросила Виктория, когда смех утих, и в её голосе всё ещё звучала легкая нотка изумления, но уже без той настороженности, которая была в начале.

— О, — Райан махнул рукой с такой небрежностью, будто речь шла о прогулке в парке, — я в Нью-Йорке по делам, совещание в отеле. Но когда увидел Эрику, я не мог пройти мимо. У нас в семье принято, что мы всегда заботимся друг о друге, и я просто обязан был подойти, чтобы увидеть, как она живёт. — Он повернулся ко мне, и его глаза сверкнули тем самым опасным светом, от которого у меня перехватывало дыхание. — Тем более я так соскучился по своей маленькой кузине-шалунье, что не мог упустить такой шанс.

— Ты — итальянский кузен, — повторила я, чувствуя, как каждое слово выдаёт мою растерянность, и в то же время понимая, что это спасение, которое пришло оттуда, откуда я не ждала.

— Si, bella, — ответил он по-итальянски, и от его голоса, низкого и бархатного, у меня всё внутри загудело, как от сладкого вина, — ты ведь помнишь наш секрет? — Сердце пропустило удар, решив, что он сейчас скажет правду. — О том, как ты боялась темноты, и я ставил ночник в форме единорога на твой прикроватный столик, потому что ты не могла заснуть без света?

— Я никогда не боялась темноты, — выпалила я, прежде чем подумать, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

— Конечно, не боялась, — он снова подмигнул, и я увидела, как уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке, которая предназначалась только мне, — ты всегда была смелой. Помнишь, как ты решила, что хочешь стать пиратом, и заставила меня привязать тебя к мачте воображаемого корабля на заднем дворе? Ты была такой маленькой, но уже тогда знала, чего хочешь.

— Рай... Джанни, — я сжала зубы, стараясь удержать улыбку, которая уже начала трещать по швам, — может, оставим детские воспоминания в прошлом? Они слишком личные для такого вечера.

— Ни за что, — он откинулся на спинку кресла, и его взгляд скользнул по мне, задержавшись на открытой спине, и на долю секунды я увидела в его глазах что-то темное, что-то жаркое, что не имело ничего общего с «итальянским кузеном». — Эти воспоминания слишком дороги мне, кузина. Ты была очаровательным ребенком, а теперь стала удивительно красивой женщиной. И, как я вижу, очень талантливым дизайнером.

Официант принес меню, и Райан взял его, разглядывая карту с таким видом, будто собирался заказывать ужин на всех, не собираясь уходить.

— Я буду то же, что и моя кузина, — сказал он, взглянув на меня, и добавил тише, одними губами, так что слышала только я: — Мы еще поговорим, мисс Гилл. Позже. Не думайте, что я исчезну.

Бабушка Маргарет подняла бокал, и все последовали её примеру, и в этом жесте было что-то торжественное, почти ритуальное.

— За Эрику, — провозгласила она, и её голос звучал громко и ясно, перекрывая шум зала, — которая, наконец, стала частью нашей семьи. Даже если у неё есть такой безумный итальянец в родне, который врывается на ужин без приглашения!

Все рассмеялись, и я поднесла бокал к губам, делая глоток шампанского, и чувствовала, как по телу разливается тепло, которое не имело никакого отношения к алкоголю. Под столом Райан — нет, Джанни — едва заметно коснулся носком моей туфли, и я вздрогнула, чувствуя, как этот короткий контакт обжигает меня сильнее, чем любой взгляд.

Мир вокруг кружился, смеялся, говорил, а я сидела и понимала, что этот вечер войдет в историю моей жизни как один из самых безумных и самых ярких. Семья Брэдли была очарована — его мать улыбалась, бабушка смеялась, Бэкки смотрела на Райана с явной симпатией, и всё шло идеально, как по нотам, которые мы не репетировали. Кроме одного — моего пульса, который бился в такт одному единственному имени, которое я не могла произнести вслух, но которое звучало внутри меня громче всех голосов этого ресторана. Райан.

                                       ****

Воскресное утро ворвалось в мою квартиру золотистыми лучами, пробившимися сквозь жалюзи, и эти полосы света легли на пол, как нотные линейки, по которым утро писало свою тихую мелодию. Я лежала в постели, глядя в потолок, и перебирала в голове события вчерашнего вечера, но они никак не хотели укладываться в стройную картину, рассыпаясь на яркие фрагменты, каждый из которых пульсировал каким-то своим, отдельным чувством. До сих пор не верилось, что Райан Слейтер — мой босс, мужчина, который сводил меня с ума уже несколько месяцев, — выдал себя за моего итальянского кузена и с такой лёгкостью очаровал всю семью Брэдли, будто репетировал эту роль всю жизнь.

Я закрыла глаза, и передо мной снова возникла та картина: он входит в ресторан в черном смокинге, улыбается той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени, и называет меня «кузина» с таким напором, что я сама почти поверила в эту выдуманную историю.

Я снова услышала его голос: «Si, bella», — и от этих двух слов по моей коже пробежал электрический разряд, который оставил после себя мурашки и легкую дрожь, не проходившую даже под теплым одеялом. Перевернушись на спину, уставилась в белый скучный потолок, (да-да, другим я обустраиваю жилища так складно и сказочно, а на свое, даже времени нет) и попыталась убедить себя, что это был просто розыгрыш, случайность, ничего не значащий жест, который не стоит воспринимать всерьез, но внутри меня всё кричало об обратном.
Я знала, что Райан никогда не делал ничего случайно — каждый его шаг был просчитан, каждое слово взвешено, и то, что он оказался именно в том ресторане именно в тот вечер, пахло тщательно продуманным планом, а не удачным совпадением. Или возможно, я слишком накручивала себя.

Телефон на тумбочке завибрировал, вырывая меня из размышлений и вырывая из ещё не отступившего сна, и я потянулась к нему с легкой надеждой, что это Брэдли напишет с благодарностями за вчерашний вечер, но на экране высветилось имя, от которого у меня перехватило дыхание и сердце пропустило удар.

Райан Слейтер. Я сглотнула, чувствуя, как внезапно пересохло в горле, и провела пальцем по экрану, заставляя себя дышать ровно, хотя внутри всё трепетало, как натянутая струна.

— Слушаю, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беззаботно, хотя сама понимала, что это удается мне с трудом.

— Эрика, — его голос был низким, чуть хрипловатым со сна, и от этого одного слова у меня внутри всё перевернулось, будто кто-то перевернул песочные часы, и песок посыпался в обратную сторону. — Доброе утро. Надеюсь, я не разбудил тебя своим звонком в такую рань?

— Нет, — соврала я, хотя на самом деле он разбудил меня, вырвал из сонной дремы, но я была готова простить ему всё, даже этот ранний звонок, потому что голос в трубке звучал слишком соблазнительно, чтобы на него злиться.

— Отлично. Тогда собирайся. Через час жду тебя в кофейне «Three cups» на Спринг-стрит, недалеко от твоего дома, как я помню. Знаешь это место?

— Райан, сегодня воскресенье, — я попыталась придать голосу возмущенные нотки, но они вышли какими-то неубедительными и даже немного жалкими, потому что на самом деле я уже хотела согласиться, как только услышала его голос. — У меня выходной, и я планировала...  провести его в тишине и покое, без внезапных встреч и неожиданных сюрпризов.

— Ты не поняла, — его голос стал мягче, почти бархатным, и это было смертельно опасно, потому что я знала, что за этим тоном последует что-то, от чего я не смогу отказаться. — Это не приглашение, Эрика. Это приказ. Я настаиваю, чтобы ты пришла. У меня есть для тебя кое-что важное, что нельзя обсуждать по телефону. И поверь, ты не захочешь это пропустить, даже если очень постараешься.

Я открыла рот, чтобы возразить, придумать вескую причину, почему не могу прийти, но он добавил, и в его голосе послышались смешинки:

— Если ты не придешь, я позвоню твоей новой «семье» и расскажу им, что ты на самом деле боишься единорогов и до сих пор спишь с ночником, который у тебя светится всеми цветами радуги.

— Я никогда не спала с ночником! — возмутилась я, но в трубке уже раздались короткие гудки, и я осталась сидеть с телефоном в руках, чувствуя, как внутри меня нарастает смесь раздражения и странного предвкушения, которое я не решалась назвать своим именем.

Яркие пряди амбре выглядели сейчас как Гнезно на голове. Тело, хоть и отдохнувшее, словно налилось каким-то напряжением.
Я уставилась на телефон, и в груди пульсировало одно единственное чувство: проклятый Райан Слейтер!

Он знал, как меня задеть, знал, какие кнопки нажимать, чтобы я сделала то, что он хочет, и эта его способность одновременно бесила и завораживала меня до глубины души. Я встала с постели, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки после долгого сна, и направилась к шкафу, мысленно перебирая варианты, что надеть на встречу, которая обещала быть далеко не деловой. За окном было тепло для октября — около восемнадцати градусов, и солнце обещало приятный день, такой, когда хочется гулять и наслаждаться каждой минутой, и я решила, что сегодняшний наряд должен сочетать в себе осеннюю уютность и элегантность, не кричащую, но заметную.

Светло-бежевый кашемировый свитер мягко облегал фигуру после горячего душа, не стесняя движений и даря ощущение тепла и комфорта, как будто я укуталась в облако. Поверх него я накинула укороченный жакет цвета терракотового кирпича, с широкими лацканами и свободным кроем, который добавлял образу яркий акцент и делал его более живым и интересным. Широкие брюки цвета теплого шоколада струились при каждом шаге, добавляя легкости и плавности движениям, а на ногах красовались бежевые замшевые ботильоны на небольшом устойчивом каблуке, который позволял чувствовать себя уверенно на любой поверхности. Я подошла к зеркалу и распустила свежевымытые волосы, пахнущие дорогим шампунем, позволяя им упасть на плечи темной волной, и заметила, как на концах играет вишневый отлив — амбре, которое я обновила на прошлой неделе, и теперь оно переливалось на солнце, словно драгоценные рубины, спрятанные в темных прядях.

Я надела золотые серьги-кольца — крупные, но легкие, которые мягко покачивались при каждом движении головы, добавляя образу той самой искорки, которая делает женщину заметной в любой компании. Завершила образ широким беретом из мягкого фетра цвета какао, который придавал мне немного парижского шика и делал взгляд чуть более загадочным, и, отступив на шаг, взглянула на себя в полный рост. Не забыла и про линзы, — каждодневный ритуал.

Я удовлетворенно кивнула собственному отражению: элегантно, стильно, с легкой небрежностью, которая говорит о том, что женщина не старалась слишком сильно, но при этом выглядит безупречно. Именно такой я хотела выглядеть сегодня — той, кто не боится случайных встреч и готова к любым сюрпризам, даже если этот сюрприз носит имя Райана Слейтера.

Кофейня «Three cups» оказалась маленьким уютным заведением, спрятанным между двумя старыми зданиями на Спринг-стрит, и с первого взгляда она напоминала те европейские кафе, где время течет медленнее, а воздух пропитан ароматами свежей выпечки и кофейных зерен. Внутри пахло свежемолотым кофе и ванилью, играла тихая французская музыка, которая мягко вплеталась в шум города, не заглушая его, а дополняя. Свет струился сквозь большие панорамные окна, заливая помещение янтарным сиянием, от которого становилось тепло и уютно даже в прохладное утро.

Райан сидел у окна, и когда я вошла, он поднял голову, и его взгляд медленно скользнул по мне — от ботильонов до берета, задерживаясь на каждом изгибе, каждой детали, каждой складке ткани, и я почувствовала, как румянец заливает мои щеки, выдавая моё смущение с головой.

Смотрел ли он также в прошлом, когда мы учились в школе?

Знакомый мне парень с самого детства, который сейчас превратился в молодого мужчину был одет не в привычный деловой костюм, а в свободный свитер меланжевого серого цвета, слегка приталенный и мягкий на вид, под которым угадывалась тонкая белая рубашка с расстегнутым верхним воротником, открывающим ключицы. Темные джинсы сидели на нём идеально, подчеркивая длинные ноги и ту стройную фигуру, которую я так часто замечала в офисе, но никогда не видела в таком небрежном, почти домашнем варианте. На ногах были простые кожаные ботинки темно-коричневого цвета, без лишнего блеска, и это придавало ему вид человека, который не старается произвести впечатление, но при этом производит его с легкостью, доступной лишь единицам. Волосы были слегка растрепаны, как будто он только что провел по ним рукой или вышел из дома без привычной укладки, и это придавало ему небрежный, почти мальчишеский вид, который странно контрастировал с той пронизывающей остротой, что сквозила в его глазах, когда они встречались с моими.

— Мисс Гилл, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то теплое, почти нежное, но с хитринкой в уголках глаз, которая тут же насторожила меня, — ты прекрасно выглядишь. Садись, я уже заказал кое-что для нас.

Я подошла к столику, на котором уже стояли две чашки, и Райан указал на одну из них — дымящийся черный кофе, от которого исходил горьковатый, терпкий аромат, и я с удивлением уставилась на этот напиток, который он, судя по всему, заказал для меня, хотя я никогда не пила перед ним черный кофе и не собиралась начинать. Иначе мне казалось, что он меня раскроет. Знаю, глупо было полагать, что какие-то вкусовые предпочтения заметит такой занятой человек. Но в последние дни или даже недели? мне казалось, что Райан стал каким-то другим. Более живым, более близким, словно он стал моей тихой гаванью. И я даже поддалась этому состоянию и поверила будто смогу дышать рядом с ним полной грудью и не давиться обидами прошлого и моих чувств.

Я села и придвинула чашку поближе, чувствуя себя слегка озадаченной и заинтригованной одновременно.

— Спасибо, — сказала я, с подозрением глядя на темную жидкость, — это наблюдение? безразличие? или случайный выбор?
Ты о куда-то узнал, что я пью именно такой кофе? Я никогда не заказывала его в твоем присутствии, и мы ни разу не говорили о моих предпочтениях.

Райан усмехнулся, и в этой усмешке было столько самодовольной уверенности, что я почти пожалела, что спросила, но любопытство взяло верх над осторожностью.

— А ты и не пьешь, — сказал он, и в его голосе послышался смех, который он даже не пытался скрыть, — я замерла, словно добыча перед опасным хищником. Неужели провел? Я сама себя сдала? — Я заказал его чисто для антуража, чтобы ты могла держать чашку в руках и чувствовать себя уютно. Для себя я заказал то же самое, хотя на самом деле предпочитаю эспрессо.

Переваривая сказанное им, я молчала. Не могла вымолвить ни слова.

— Что? — заметив мою странную реакцию спросил он, делая глоток почти чёрной жидкости. — Неужели не угадал? А... Сейчас. — Он поднял руку, давая знак бариста, — молодому юноше, что стоял за стойкой, за горой выпечки и различных добавок к кофе или выпечке. — Не будь такой замороженной, я прекрасно знаю, что ты терпеть не можешь горький кофе и всегда выбираешь чай. Сейчас будет. Чай с молоком и медом, да? Если быть точным, и именно такой я заказал для тебя, его просто еще не принесли.

Я замерла, глядя на мужчину из моих снов, и внутри меня разрасталось что-то теплое и тревожное одновременно, потому что он действительно знал. Он знал, что перед ним я пью чай, а не кофе, знал, какой именно, и эта мелочь, казалось бы, ничего незначащая, вдруг стала чем-то огромным и важным, что перевернуло всё моё восприятие. Моя уловка удалась. Райан действительно не видел во мне Саманту.

— Откуда ты... — начала я, но он уже сделал знак официантке, и та принесла маленькую тарелку с десертом, от запаха которого у меня закружилась голова, а во рту стало влажно от предвкушения.

Теплый, еще дымящийся яблочный штрудель с ванильным соусом, который стекал по краям золотистой карамелью, и шариком пломбира, медленно тающим и смешивающимся с теплым тестом, создавая идеальную гармонию вкусов. Один из моих любимых десертов, тот самый, который я часто заказывала в кафе через дорогу от офиса в обеденные перерывы, и тот самый, который, как я думала, никто не замечал, потому что я ела его всегда одна, уткнувшись в блокнот и делая вид, что мне не нужна компания.

Это знак вдруг напомнил мне, что настоящих друзей у меня очень мало, а в компании агентства, где я трудилась не так давно, и вовсе никого нет, разве что Рой Мейкснс и Симона Хиггинс. Но даже их я не могла назвать близкими, потому что скрывала от них настоящую себя.

— Откуда ты знаешь? — повторила я, пытаясь скрыть изумление, но голос дрогнул, выдавая моё замешательство и растерянность. — Я никогда не говорила тебе о своих вкусах. Мы даже не обедали вместе ни разу, Райан.

На самом деле мы ели вместе несколько раз в поездке, буквально вчера ужинали вместе с семьей Уолтонов. Но все эти встречи были чем-то иным, чем я сама, — там не было моей личности, либо отчасти.
На ужине с семьей Брэда я притворялась новой личностью, полностью отличавшейся даже от нынешней Эрики, ведь моя мать никогда не была библиотекарем, а отец учителем. Не знаю, зачем я соврала даже в таких мелочах, стараясь воссоздать полностью новую личность, — может быть боялась раскрытия лжи? Или я хотела быть удобной во всем, скрыв мое позорное прошлое?

На самом деле я врала, боясь того, что Уолтоны станут искать обо мне информацию, и скажи я им хоть крупицу правды, они могли нарыть на мою семью всю правду, — даже то, что мои родители не являются моими биологическими отцом и матерью. Они могли вытащить наружу связь с Райдером Слейтером. Выяснить, что мой отец на самом деле - мой дядя. Нет! Я не могла этого допустить.

Райан откинулся на спинку стула, и его глаза блеснули тем самым опасным кошачьим блеском, который всегда означал, что он сейчас скажет что-то, от чего у меня остановится сердце и помутится рассудок.

— Я наблюдательный, Эрика, — сказал он, и его голос стал мягче, почти интимным, словно он рассказывал мне секрет, который предназначался только мне одной, — я всегда наблюдаю за людьми, которые меня интересуют. Ты ходишь в то кафе через улицу, садишься у окна и заказываешь этот штрудель. Сидишь, смотришь на прохожих, делаешь заметки в своём блокноте, улыбаешься чему-то в своей голове, и это заставляет меня думать о тебе весь день. Я задаюсь вопросом: Что её развеселило? Откуда такое хорошее настроение? И всему виной прохожие? Или есть конкретный человек? И кажется, теперь я знаю ответ на свой вопрос. Брэдли Уолтон!

— Ты и перед ним делаешь вид, что терпеть не можешь черный кофе, потому что однажды ты скривилась, когда кто-то из коллег предложил тебе его, и тихо сказала, что это горькая отрава? Я поверил. Но затем увидел, как этот адвокат (он произнёс это слово с каким-то отвращением) принёс тебе стакан, и это был ясно не чай. Затем снова наблюдал в твоем доме различные мешочки с разными сортами...

— Но это так и есть! — возразила я, защищаясь. — Это... Это... просто для гостей и друзей.

— Эрика, — мягко произнёс он мое имя, словно смакуя вкусный десерт, придвигаяст ближе к столику и ко мне, — не знаю, какую игру и с кем ты ведёшь, но передо мной, ты всегда можешь быть собой, — почти шёпотом закончил он. — Это ряди Брэдли? Ты сказала, что твои родители... — он умолк, не договорив.

Знал бы ты, что вся игра затеяна из-за тебя. Может тогда мне не пришлось бы изворачиваться, как змея на раскаленной сковороде.

— Ты нарочно выбираешь чай: чай с медом, с лимоном, хотя, терпеть его не можешь, потому что в тот же день я видел, как ты заваривала его в своей кружке.

Не имело значение о каком дне он говорит, — важно только то, что я его почти провела. Мысленно аплодируя себе, слушала низкий голос с легкой хрипотцой, от которого пробрало до мурашек. Райан думал, что я притворяюсь ради другого мужчины.

— Так... как ты проводила выходной день? — вдруг, сменил тему, совершенно неожиданно, чем снова потряс меня.

— Райан, — усмехнулась я, понимая, что о чем-то он все же не подумал, — сейчас все еще утро. Я конечно, ничего еще не успела обдумать, как ты вызвал меня «на ковер» и сказал, что это срочно.

— Хм! — хмыкнул молодой мужчина напротив, беря чашку с кофе. — Я знаю, ты любишь поспать подольше, но разве не интересней провести выходной день с пользой?

Этот вопрос не требовал ответа.

— Во сколько же ты сам встаешь? — Хотя это и было маленький авантюрой, — впервые так нагло вторгаться в личное пространство босса, но я не смогла удержаться, — раз он сам это делает, почему и бы и мне не попробовать? Может такими встречами я компенсирую прошлое и узнаю нынешнего настоящего Райана.

— Мне интересно, каковы твои настоящие вкусы, расскажи мне. Не под уговорами. Без притворства, — тут же строго надавил он, — а реальные твои предпочтения. Я, как никак, твой кузен, а не богатый представитель семейства Уолтонов. Передо мной не надо разыгрывать спектакль, длинною в жизнь.

— А?.. — удивилась я.

Он смотрел на меня, и продолжал хранить молчание. Мне пришлось заговорить первой.

— Не люблю свинину. Не люблю лимон. Все лимонное.

— Но обожаешь морепродукты, — продолжил Райан за меня, — потому что на корпоративном ужине ты выбрала креветки и съела их с таким удовольствием, что я запомнил это. — Откуда у него эта информация, черт?! — И я знаю, что ты спишь с открытой форточкой даже зимой, потому что однажды я случайно услышал, как ты говорила об этом по телефону коллеге.

Что происходит? Как-то уж слишком много информации обо мне.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня разрастается что-то теплое и опасное одновременно, как волна, которая поднимается и вот-вот накроет меня с головой, и я не знала, пугает меня это или заставляет чувствовать себя видимой, той, кого действительно замечают. Много лет назад за это открытие я готова была расшибиться в лепешку. А сейчас?..

Он знал всё это — не потому, что кто-то рассказал, а потому что сам наблюдал, замечал детали, которые я считала незаметными, и сохранял их в своей памяти, как коллекционер сохраняет редкие экземпляры. Моя ложь... мое притворство срослись с новым образом настолько, что кажется, будто я сама перестала понимать, где же я настоящая.

— Ты пугаешь меня, Райан, — выдохнула я, припадая губами к чашке, словно путник от жажды, голос мой прозвучал тихо, почти шепотом, потому что я не могла говорить громче, когда он смотрел на меня так.

В такие редкие моменты я старалась отгонять от себя мысли о том, кто мы друг другу: босс и подчиненная; богатый магнат и бизнесмен и рядовой (случайно ставший главным) дизайнер в агентстве, которым теперь полностью руководит сам Райан. А ещё отгоняла мерзкий нашептывающий голос, напоминавший о том, что скорее всего Райан женат, а я шпионю за ним для детектива Джонсона.

— Хорошо, — он улыбнулся шире, и в этой улыбке мелькнула та самая опасная искорка, которую я видела в Лос-Анджелесе, — значит, моя работа выполнена, и я могу переходить к следующему этапу.

Я взяла вилку и отломила кусочек штруделя, чувствуя, как тесто хрустит под нажимом, а начинка течет золотистой карамелью, смешиваясь с ванильным соусом, и закрыла глаза от удовольствия, наслаждаясь каждым кусочком. Когда я открыла их, Райан смотрел на меня с выражением, которое я не могла разгадать, и в этом взгляде было столько тепла и загадки одновременно, что я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее.

— У меня к тебе предложение, — сказал он, и в его голосе появилась деловая нотка, которая резко контрастировала с той теплотой, что была в нём только что, — сейчас, буквально через час, в галерее на Челси открывается частная выставка. У меня случайно оказалось два пригласительных билета, и я подумал, почему бы нам не сходить вместе, если ты не занята другими планами?

Я отложила вилку и с подозрением посмотрела на него, пытаясь понять, что скрывается за этим приглашением и сколько слоев правды и вымысла в нём заключено.

— Случайно? — переспросила я, приподнимая бровь.

— Совершенно случайно, — он пожал плечами с такой небрежностью, что я заподозрила — это было совсем не случайно, но в его глазах плясали чертики, которые не давали мне спросить напрямую. — Знакомый художник дал их мне вчера вечером, именно на сегодня, потому что знает, что я интересуюсь современным искусством. К тому же, — он сделал паузу, и его взгляд стал серьезным, почти пронзительным, — я хочу, чтобы ты увидела это. Ты — дизайнер, ты должна расширять свой кругозор, впитывать новые идеи и вдохновляться. И потом, мы могли бы обсудить один новый проект, который у меня есть в планах, и твоё мнение для меня действительно важно.

Я знала, что он врет. Просто знала это с абсолютной уверенностью, потому что в его голосе слышалась та самая нотка, которая всегда появлялась, когда он придумывал что-то на ходу, но в этой лжи было что-то такое, что заставляло меня соглашаться даже на самые безумные авантюры. С каждой его историей, с каждым шепотом о детстве, выдуманном с такой любовью, я чувствовала, как между нами рушатся барьеры. Я знала, что должна быть осторожной, что этот человек — мой босс, что я храню тайны, которые могут разрушить всё, но в то же время я не могла остановиться. Как будто мы строили совместное прошлое, которого никогда не было, и это прошлое становилось настоящим.

— Ладно, — сказала я, допивая чай и чувствуя, как тепло разливается по телу, — показывай свою загадочную выставку. Но если там будут скульптуры с отсутствующими головами, я уйду.

— Обещаю, головы будут на месте, — он улыбнулся, и его глаза сверкнули, — по крайней мере, у живых.

За разговорами о моих предпочтениях, и немножко о личном Райана, мы отправились по названному адресу. Он рассказал о себе немногое, вскользь упомянул, что один, в Нью-Йорке никого из близких нет. Он только и занимается работой, не тратя время на полноценный отдых.

Галерея на Челси оказалась просторным помещением с белыми стенами, высокими потолками и бетонным полом, через которые струился дневной свет, падая на экспонаты и создавая игру теней и отражений. Внутри было почти пустынно — только несколько человек в дорогих костюмах и платьях рассматривали экспонаты, и эхо шагов разносилось по залу, как звуки далекого дождя, который еще не начался, но уже чувствовался в воздухе.

Первое, что я увидела, были скульптуры. Странные, почти жутковатые фигуры, которые возвышались на белых пьедесталах, словно пришельцы из другого мира, застывшие в вечном движении. Женские тела, но без рук, без ног, без голов — гладкие мраморные торсы с изгибающимися в неестественных позах формами, которые одновременно притягивали и отталкивали своей неполнотой. В области сердца и живота зияли вырезы, через которые проходил свет, создавая эффект внутреннего свечения, будто внутри каждой фигуры горела лампа, освещающая пустоту.

Я застыла перед одной из них, вглядываясь в изгиб мраморной спины, и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то странное, почти болезненное, смешанное с восхищением и тоской, которую я не могла объяснить словами. Скульптура была прекрасна и уродлива одновременно, как будто художник хотел показать красоту через отсутствие, через те пробелы, которые обычно заполняются чем-то, но здесь оставались пустыми.

— Это анонимный скульптор, — сказал Райан, вставая рядом со мной, и его голос был тихим, почти интимным, как будто он боялся нарушить ту хрупкую атмосферу, которая возникла между нами, — его называют «Мастер пустоты». Говорят, он специально лишает свои фигуры конечностей и головы, чтобы зритель сосредоточился на самом главном — на форме, на эмоции, которая остается, когда убираешь всё лишнее, всё, что отвлекает от сути.

— Она кажется... одинокой, — сказала я, глядя на изгиб мраморной спины, и чувствовала, как слова рождаются сами собой, без моего участия, — но при этом сильной. Как будто она знает, что её пустота не делает её слабее, а наоборот, даёт ей ту самую сущность, которую другие не видят.

— Именно, — Райан повернулся ко мне, и я почувствовала его дыхание на своей щеке, такое близкое и теплое, что у меня перехватило дыхание, — это как люди, Эрика. Мы часто носим маски, строим стены, добавляем себе головы и ноги, чтобы казаться целыми и завершенными. Но настоящая сущность — внутри, в той пустоте, которую мы прячем от всех. Художник утверждает, что красота не в том, как выглядит тело, а в том, что оно чувствует, даже если эти чувства — пустота.

Я повернулась к нему, и наши взгляды встретились в этом тихом, почти священном пространстве, где мир вокруг нас исчез, оставив только скульптуры, свет и его глаза, смотрящие на меня так, будто он видел ту самую сущность, о которой говорил, и она ему нравилась. В этот момент мне показалось, что он привел меня сюда не случайно, не ради искусства, а ради того, чтобы сказать что-то, что он не мог сказать в офисе или за кофе.

— Ты специально привел меня сюда? — спросила я шепотом, чувствуя, как слова застревают в горле, и сердце колотится где-то в горле.

— Специально, — признался он без колебаний, и его голос был твердым, но мягким одновременно, — я хотел показать тебе это, потому что ты, Эрика, — ты тоже искусство. Ты как эти фигуры — стройная, изящная, но за твоей тщательно выстроенной броней скрывается кто-то, кого я очень хочу узнать. Кто-то, кого я вижу в твоих рисунках, в твоих улыбках, в том, как ты смотришь на мир, когда думаешь, что никто не видит.

У меня перехватило дыхание, и я отвела взгляд, чувствуя, как краска заливает мои щеки, потому что это было слишком откровенно, слишком правдиво для того, чтобы я могла просто отмахнуться или перевести на шутку.

— Ты слишком много говоришь для человека, который всего лишь пригласил меня на кофе, — ответила я, стараясь придать голосу легкость, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна, — может, перейдем к чему-то более деловому? К тому новому проекту, о котором ты говорил?

Райан усмехнулся, и эта усмешка снова превратила его в того самого насмешливого босса, которого я знала, хотя в его глазах всё ещё теплилось то самое тепло, которое он не спешил прятать.

— Как скажешь, мисс Гилл. Как скажешь. Но запомни: я всегда говорю то, что думаю.

После выставки Райан проводил меня до дома, и по пути мы почти не говорили, но эта тишина была другой — не напряженной и не неловкой, а той, когда слова не нужны, потому что всё уже сказано взглядами и жестами. Я поднималась в лифте, чувствуя, как всё внутри вибрирует от его близости, от его слов, от его запаха, который до сих пор стоял в моих мыслях, не желая уходить. Он пах черри и цитрусом — терпкий, сладковато-горький аромат, который я вдыхала весь день, и который теперь казался мне чем-то родным, почти необходимым.

Я приняла душ, смывая с себя остатки улицы, и долго стояла перед шкафом, пытаясь выбрать наряд для вечера, который обещал быть не менее непредсказуемым, чем прошедший день. Встреча была не совсем официальной, но раз Райан сказал, что хочет обсудить важное дело, я не могла прийти в джинсах и свитере, как бы ни хотелось чувствовать себя свободно и расслабленно. Я выбрала платье из плотного шелка цвета морской волны, с высоким горлом и длинным рукавом, но с разрезом сзади до середины лопаток, который открывал спину ровно настолько, чтобы выглядеть элегантно, но не вызывающе.

Платье облегало фигуру, подчеркивая талию и бедра, и играло светом при каждом движении, переливаясь от темно-зеленого до бирюзового, в зависимости от того, как падал свет. Туфли я выбрала черные лодочки на тонких шпильках, которые прибавляли роста и уверенности, а волосы убрала в низкий, небрежный пучок, оставив несколько прядей обрамлять лицо и придавать образу мягкость. Серьги были золотые, но поменьше, чем вчера, — дневные, изящные, с легким рисунком, который напоминал морские волны. Макияж был легким — только тушь на ресницах и прозрачный блеск на губах, чтобы подчеркнуть естественность, но не перегружать образ.

Райан ждал меня у входа в ресторан «Ла Скала» — тот самый, куда я не решилась бы зайти сама из-за его головокружительных цен и атмосферы, которая казалась мне слишком роскошной для обычного ужина. Когда я вышла из такси, он уже стоял у дверей в темно-синем костюме и белой рубашке без галстука, с расстегнутым верхним воротником, открывающим ключицы, и в этом наряде он выглядел одновременно официально и небрежно, как человек, который может позволить себе всё. В руках у него был букет — изысканный, не слишком большой, состоящий из белых калл и темных бордовых роз, перевязанных шелковой лентой, которая переливалась на свету, как драгоценная нить.

Онпротянул их мне с легким поклоном, и в этом жесте было столько шарма, что я почувствовала, как сердце пропускает удар и начинает биться быстрее.

— Для моей прекрасной кузины, — сказал он, и в его голосе звучала та самая дразнящая интонация, которая стала нашим маленьким секретом, — надеюсь, ты не забыла, что мы теперь родственники, и что я должен заботиться о тебе, как о своей собственной семье?

Я взяла цветы, вдыхая их нежный, чуть пряный аромат, который смешивался с запахом вечернего города, и чувствуя, как сердце колотится в груди от его близости. Проклятые цветы. Проклятый он. Каждое его действие было настолько продуманным и красивым, что я не могла не поддаваться этому очарованию, даже когда пыталась сопротивляться.

— Ты не перестаешь удивлять, Джанни, — сказала я, улыбаясь, хотя внутри всё трепетало от волнения и предвкушения.

— Это моя работа, — он открыл передо мной дверь, и я вошла в ресторан, ощущая его руку на пояснице — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по позвоночнику пробежал электрический ток, заставляя меня вздрогнуть и задержать дыхание.

Мы сели за столик у окна, откуда открывался вид на вечерний Манхэттен, и я уже начала расслабляться, наслаждаясь атмосферой и его близостью, как вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд, тяжелый и внимательный. Я повернула голову и увидела за соседним столиком высокого мужчину лет пятидесяти, в безупречном темно-сером костюме, с седыми висками и пронзительным взглядом, который, казалось, видел всё и запоминал каждую деталь.

Я почувствовала, как Райан наклонился к моему уху, и его дыхание коснулось кожи, вызывая мурашки, которые пробежали от шеи до самого позвоночника.

— Это отец Брэдли, — прошептал он, почти касаясь губами моего уха, и его голос был тихим, но в нём слышалась усмешка, — Томас Уолтон.

Я вздрогнула, чувствуя, как паника начинает нарастать в груди, сжимая горло и мешая дышать.

— Откуда ты знаешь? — выдохнула я, стараясь не поворачиваться и не выдавать своего волнения.

— Я же сказал, — его голос был тихим, но в нём слышалась та самая уверенность, которая появлялась у него в самые опасные моменты, — я всегда знаю, кто находится в одном помещении со мной. Тем более такой важный человек, как Томас Уолтон.

— Тогда твой обман с нашим родством вылезет наружу! — прошипела я, стараясь говорить как можно тише, чтобы никто не услышал. — Он узнает тебя! Он видел тебя вчера в ресторане, он точно запомнил твоё лицо!

Но Райан откинулся на спинку стула, и в его глазах мелькнула та самая опасная искорка, которую я видела в Лос-Анджелесе, и от которой у меня всегда перехватывало дыхание.

— Не узнает, — сказал он спокойно, и в его голосе не было ни капли сомнения, — я придумал легенду на все случаи жизни, помнишь? Джанни Росси. Итальянский кузен. Я могу сказать ему, что моё имя было специально придумано для работы в Штатах, что в мире бизнеса я — Райан Слейтер, но для семьи я всегда остаюсь Джанни. Или что я просто решил пошутить, потому что увидел свою любимую кузину на свидании с чужим человеком. Это будет даже романтично, если он поверит в это.

— Ты безумен, — выдохнула я, чувствуя, как страх смешивается с восхищением, и я не могла понять, что из этого сильнее.

— Возможно, — он пожал плечами, и в его улыбке было столько шарма, сколько я не видела ни у одного мужчины на свете, — но это делает вечер интереснее, не находишь? Без риска нет удовольствия, Эрика.

И весь оставшийся вечер он подкалывал меня, рассказывал выдуманные истории о моих детских шалостях, намекал на мою скрытую натуру, задавал колкие вопросы, от которых я краснела, и одновременно смотрел на меня так, что я чувствовала себя единственной женщиной в мире, ради которой он готов на всё.

— Помнишь, Эрика, как ты в детстве постоянно теряла обувь и ходила босиком по траве, даже когда было холодно? — спросил он, делая глоток красного вина, и его глаза сверкали озорством, — бедная мама, она постоянно покупала тебе новые пары, а ты всё равно теряла их через неделю. Говорят, соседи до сих пор находят твои туфли в своих садах.

— Я никогда не теряла обувь, — парировала я, хотя от его взгляда у меня тряслись руки, и я едва удерживала бокал, — это ты выдумываешь на ходу, чтобы смутить меня.

— Ах да, конечно, — он театрально приложил руку к груди, — это был просто сон. Но как же красиво ты выглядела в том розовом платье, когда танцевала на кухне с веником, представляя, что это твой партнер по танцам. Ты была такой серьезной, такой сосредоточенной, что казалось, будто ты участвуешь в настоящем конкурсе.

— Райан! — я чуть не выплюнула вино, чувствуя, как щеки заливает жаром, — не смей придумывать такое! Ты же не был там, ты не мог этого видеть!

Он засмеялся — низко, от души, и этот звук разливался внутри меня, как теплое вино, согревая изнутри и заставляя забыть обо всём на свете. Я злилась на него, правда злилась, потому что он переходил все границы, но в то же время я не могла перестать думать о том, как он выглядел, когда подавал мне цветы, как смотрел на меня на выставке, как его запах всё ещё витал у меня в памяти, смешиваясь с ароматом вина и ночного города. Что будет с нами, когда он узнает правду? Этого ответа я боялась больше всего на свете.

Вечер балансировал на грани, и я чувствовала это каждой клеткой своего тела. С каждой его шуткой я влюблялась в него чуть больше, с каждой моей остроумной колкостью я отчаянно пыталась напомнить себе, что это неправильно, что он мой босс, что я не должна позволять себе этого, но каждое следующее его слово разрушало мою защиту, как волна разрушает песчаный замок. И в то же время я чувствовала, что эта тонкая игра — кузены, кофе, выставка, ужин — приближает нас друг к другу так, как я никогда не смогла бы приблизиться по-другому, в офисе, за столами и бумагами, в прошлом.

А где-то за соседним столиком сидел отец Брэдли, и, возможно, уже строил догадки, связывая факты и наблюдая за нами с интересом, который не сулил ничего хорошего.

Но я не думала об этом. Я смотрела на Райана и чувствовала, как падаю в пропасть, откуда нет возврата, и с каждым мгновением эта пропасть становилась всё глубже, а я — всё менее способной сопротивляться.