5
---
День первый. Суббота.
Утро началось с Ваниного топота и радостного крика: «Гися! Гися приходит сегодня?»
Элина ещё не открыла глаза, а уже улыбнулась. Потом вспомнила вчерашний разговор, и улыбка сползла.
— Не знаю, маленький. Может быть.
Она не звонила Грише вчера вечером. И он не звонил ей. Наверное, тоже переваривал.
Ваня надул губы.
— Хочу Гисю!
— Я поняла, — Элина вздохнула и пошла варить кашу.
День тянулся бесконечно. Ваня капризничал, отказывался есть, требовал мультики, потом ломал машинку, потом плакал, потом мирился, потом снова требовал Гришу.
Элина еле дожила до вечера.
В семь позвонила Ира.
— Ну как вы?
— Устала, — призналась Элина. — Ваня без Гриши с ума сходит.
— А ты?
— А что я?
— Ты без Гриши сходишь с ума?
Элина промолчала.
— Понятно, — вздохнула Ира. — Лин, ты же знаешь, я в ваши отношения не лезу. Но если тебе плохо без него — это о чём-то говорит.
— Мне не плохо. Мне... странно.
— Странно — это нормально. Два года одна, а тут он каждый день. Привыкнуть надо.
— Ира, я боюсь привыкнуть.
— Знаю, милая. Но иногда страх — не повод не жить.
Вечером, укладывая Ваню, Элина поймала себя на том, что смотрит на телефон. Ждёт сообщения?
Она разозлилась на себя и убрала телефон в ящик.
Не дождётся.
---
День второй. Воскресенье.
Ваня проснулся в шесть утра и сразу объявил бойкот.
— Не хочу касю! Хочу Гисю!
Элина пыталась объяснить, что Гриша, может быть, занят. Что у Гриши свои дела. Что Гриша не обязан приходить каждый день.
Ваня слушал, надувал губы, а потом заревел в голос.
— Гися! Гися! Хочу к Гисе! Элина сидела на полу в детской, обнимала ревущего сына и чувствовала, как у самой глаза на мокром месте.
— Ну что ты, маленький, ну что ты, — шептала она. — Ну придет твой Гися, придет.
— Кода?
— Скоро.
Она сама не знала, врёт или нет.
В обед Ваня уснул прямо с игрушкой в руках — укачался от слёз. Элина сидела рядом, гладила его по голове и думала.
О Грише. О том, как он за эти два месяца стал частью их жизни. О том, как Ваня его ждёт. О том, как она сама...
Нет. Она не ждёт. Она просто привыкла.
Телефон пиликнул.
Сообщение от Гриши.
«Привет. Как вы? Ваня не болеет? Я соскучился. Можно завтра зайти?»
Элина перечитала три раза. Простые слова, а в груди потеплело.
Она набрала ответ:
«Приходи. Ваня без тебя с ума сходит».
Отправила и замерла.
Через минуту пришёл ответ:
«А ты?»
Элина долго смотрела на экран. Потом убрала телефон.
Не ответила.
Но вечером, когда Ваня проснулся, она вдруг сказала:
— Вань, а давай завтра утром пирожки испечём? Гриша придёт, угостим.
Ваня захлопал в ладоши и закричал «Ура!».
Элина улыбнулась и подумала: «Что ж ты делаешь со мной, Гриша?»
А за окном наступал вечер. Обычный воскресный вечер. Только внутри у Элины что-то изменилось. Совсем чуть-чуть. Как будто лёд треснул.
_____________________________________
Понедельник.
Утро началось с Ваниного топота раньше обычного. В семь утра он уже стоял в кроватке и требовательно кричал:
— Мама! Вставай! Печьки! Гисю печьки!
Элина простонала в подушку, посмотрела на часы и поняла, что поспать ей сегодня не дадут.
— Вань, Гриша придёт не в семь утра, — сказала она, заходя в детскую. — Гриша придёт после обеда. Давай сначала позавтракаем, потом поиграем, потом почитаем, а потом уже будем печь пирожки.
Ваня нахмурился, переваривая эту сложную последовательность, и выдал:
— Нет! Снача печьки!
— Сначала каша, — твёрдо сказала Элина.
Ваня подумал ещё секунду и решил, что каша — это приемлемая цена за пирожки и Гисю.
— Ладна, — великодушно согласился он.
Каша прошла под лозунгом «быстрее, быстрее, мы же пирожки собирались». Ваня заталкивал в рот ложку за ложкой, даже не жуя, только бы освободиться.
Элина еле успевала вытирать ему лицо.
— Ваня, прожуй! Не давись!
Но Ваню было не остановить.
К десяти утра они закончили с уборкой (Ваня «помогал» — размазывал тряпкой воду по полу), с мультиками (ровно одну серию, по таймеру) и с чтением книжек (Ваня выбрал про грузовик, потом про зайца, потом снова про грузовик).
В одиннадцать Элина достала муку.
— О! — Ваня захлопал в ладоши. — Печьки!
— Пирожки, — поправила Элина. — Давай, мой руки.
Пока Ваня «мыл» руки (читай: намочил рукава, разбрызгал воду по всей ванной и намылил зеркало), Элина замесила тесто. Простое, дрожжевое, по маминому рецепту. Бабушкины пирожки, как она их называла.
Ваня прибежал, вытирая руки о футболку, и сразу влез в муку.
— Ай давай! Я сам!
— Давай, — улыбнулась Элина. — Только муку не рассыпай.
Ваня рассыпал, конечно. И на стол, и на пол, и себе на голову. Элина смотрела на этого чумазого мукомола и чувствовала, как внутри разливается тепло. Просто так. От того, что он есть. Что они вместе. Что в доме пахнет тестом и детством.
Она давно не пекла. С Ваней это казалось слишком хлопотным. Но ради сегодняшнего дня — стоило.
В час дня раздался звонок в дверь.
Ваня замер с кусочком теста в руке, потом заорал:
— ГИСЯ! — и рванул в коридор с такой скоростью, что Элина испугалась, как бы он не грохнулся.
Она пошла за ним, вытирая руки о фартук.
Ваня уже пытался открыть дверь самостоятельно, подпрыгивая и не доставая до ручки.
— Сейчас, маленький, сейчас, — Элина отодвинула его, глянула в глазок.
На пороге стоял Гриша. С цветами. С огромным букетом ромашек — её любимых. И с пакетом, из которого торчала коробка с соком и ещё что-то.
Она открыла дверь.
— Привет, — сказал Гриша и немного растерялся, увидев её в фартуке, перепачканную мукой, с выбившейся прядью волос.
— Привет, — ответила она.
— Гися! — Ваня вцепился ему в ногу. — Гися писёл! Смотли, мы печьки делаем! Пойдём!
Гриша подхватил его на руки, чмокнул в макушку и засмеялся.
— Я вижу, что вы тут пекарню открыли. От вас мукой за километр пахнет.
— Заходи, — Элина посторонилась. — Мы как раз вторую партию собрались лепить.
Гриша прошёл на кухню и присвистнул. Стол был белый от муки, на противне лежали кривоватые, но явно сделанные детскими руками пирожки, в миске досыхало тесто.
— Это Ваня лепил, — сказала Элина, показывая на самые корявые экземпляры.
— Я! — гордо подтвердил Ваня, вырываясь из рук, чтобы продолжить кулинарное творчество.
— Красота, — серьёзно кивнул Гриша. — Такие пирожки самые вкусные. Потому что с любовью.
Ваня просиял и тут же переключился на пакет.
— А там что? — он уже тянул руки.
— А там, — Гриша поставил его на пол и начал разгружать добычу, — там сок, который ты любишь. Там машинка новая, я такую в магазине увидел, подумал, тебе понравится. И там, — он замялся, — там книга. Для мамы.
Элина удивилась.
— Книга? Мне?
Гриша протянул ей томик. Стихи Ахматовой. Старое издание, с тиснением на обложке.
— Я помню, ты любила, — сказал он тихо. — Когда мы только начинали встречаться, ты всё читала мне вслух. Я тогда не очень понимал, но слушал. Потому что ты красиво читала.
Элина взяла книгу в руки, провела пальцем по корешку.
— Откуда ты знаешь, что у меня такой нет?
— Не знаю, — честно признался Гриша. — Но подумал, если есть — будет вторая. А если нет — пусть будет.
Она подняла на него глаза. Сказать хотелось много, но Ваня уже требовал машинку и сок, и пирожки, и чтобы все срочно шли лепить дальше.
— Спасибо, — сказала Элина коротко и убрала книгу на полку. — Потом почитаю. А сейчас — лепить.
Гриша закатал рукава и присоединился.
Дальше был хаос. Ваня размазывал тесто по столу, Гриша пытался учить его делать ровные пирожки (безуспешно), Элина катала скалкой и смеялась — впервые за долгое время так, чтобы живот болел.
— Гриша, у тебя самого мука на носу! — показывала она.
— А у тебя в волосах!
— А у Вани везде!
Ваня довольно улыбался чумазым лицом и совал очередной комок теста на противень.
— Это зайчик! — объяснял он.
— А это что? — Гриша показывал на бесформенный кусок.
— Это... это Гися!
— Я — пирожок? — делано обиделся Гриша.
— Да! Вкусный! — Ваня засмеялся и полез к нему обниматься.
Элина смотрела на них и думала: вот оно. Вот то, чего не хватало всё это время. Не просто помощь по дому, не просто мужские руки. А это. Смех. Возня. Мука на носу. Ваня, который счастлив.
К вечеру пирожки были готовы. Две партии — одна почти красивая (мамина), одна смешная и корявая (Ванина с Гришей). Но все — вкусные. Ваня съел три штуки и вырубился прямо за столом, не донеся четвёртую до рта.
Гриша отнёс его в кроватку, укрыл одеялом, поправил зайца.
Вернулся на кухню. Элина заваривала чай.
— Останешься? — спросила она просто. — Чай попьём.
— Останусь, — кивнул Гриша.
Они сидели на кухне, пили чай с пирожками, и молчали. Но молчание было не тяжёлым, а уютным. Таким, когда не нужно ничего говорить, чтобы быть рядом.
— Лин, — сказал Гриша вдруг. — Можно я тебя спрошу?
— Спрашивай.
— Ты вчера не ответила на моё сообщение. На вопрос.
Элина отвела взгляд.
— Я не знала, что ответить.
— А сейчас знаешь?
Она долго молчала. Потом подняла на него глаза.
— Я тоже соскучилась, Гриш. Хотя не должна была. Но — соскучилась.
Он замер. Не дышал.
— Это ничего не значит, — быстро добавила она. — Я всё ещё боюсь. Я всё ещё не доверяю. Но... я рада, что ты здесь. Правда.
Гриша улыбнулся. Осторожно, будто боясь спугнуть.
— Мне пока и этого достаточно.
Они допили чай. Гриша помыл посуду (Элина даже не просила, сам). Потом собрался уходить.
— Завтра приду? — спросил он в дверях.
— Приходи, — кивнула она. — Ваня будет рад.
— А ты?
Она чуть заметно улыбнулась.
— Я тоже.
Дверь закрылась. Элина стояла в прихожей и смотрела на книгу на полке. На ромашки в вазе. На муку, которую они так и не до конца вытерли со стола.
В комнате спал Ваня.
А на душе было тепло.
Первый раз за два года — просто тепло. Без страха. Без боли. Без ожидания подвоха.
Она ещё не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли простить. Не знала, получится ли у них.
Но сегодня — сегодня было хорошо.