3
---
Прошла неделя.
Элина не звонила.
Каждый вечер она смотрела на телефон, где в контактах так и остался номер Гриши — она не удалила когда-то, просто переименовала в «Не брать». И каждый вечер убирала телефон в сторону.
Ваня болел.
Обычный детский насморк, который у взрослого проходит за три дня, у двухлетки растянулся в бесконечность. Сопли, кашель, температура под 38, красное горло, отказ от еды и круглосуточное требование быть на руках.
Элина не спала третьи сутки.
— Мама, пить, — хрипел Ваня, и она вставала, несла воду, поправляла одеяло, мерила температуру, снова укладывала.
В три часа ночи, когда Ваня наконец провалился в беспокойный сон, Элина сидела на кухне и тупо смотрела в стену. Сил не было даже на чай.
В дверь позвонили.
Она вздрогнула. Посмотрела на часы. 3:15. Кто может прийти в такое время?
Мысли заметались: вдруг с Ирой что-то? Вдруг с родителями?
Она подошла к двери, посмотрела в глазок.
На лестничной клетке стоял Гриша. С огромным пакетом в одной руке и аптечным пакетом в другой. Мокрый от дождя, растерянный, с темными кругами под глазами.
Элина замерла.
Он не знал адреса. Точно не знал. Она никогда ему не говорила, он был всего пару раз два года назад, и то её провожал, не поднимаясь. Откуда?
Она не открывала. Стояла и смотрела, как он переминается с ноги на ногу, как смотрит на дверь, как достает телефон — и в этот момент её телефон в кармане халата завибрировал.
Сообщение от неизвестного номера (свое он, видимо, сменил):
«Я знаю, что ты дома. И знаю, что Ваня болеет. Артём сказал, Ира сказала, они волнуются. Я принёс лекарства и еду. Можешь не открывать, оставлю под дверью. Но я просто хочу помочь. Пожалуйста.»
Элина перечитала сообщение три раза.
Потом посмотрела в глазок снова. Гриша стоял, прислонившись лбом к стене, и плечи у него слегка подрагивали. То ли от холода, то ли от чего-то другого.
Она открыла дверь.
Гриша обернулся резко, чуть не выронив пакеты.
— Лин... я... — он запнулся. — Прости, что поздно. И что без спроса. Но Артём сказал, что Ваня температурит третий день, а я... я не мог сидеть дома.
Элина молчала. Смотрела на него. На мокрую толстовку, на усталое лицо, на эти пакеты.
— Откуда лекарства? — спросила она хрипло. — Ты даже не знаешь, что ему нужно.
— Знаю, — быстро сказал Гриша. — Я Ире звонил. Она сказала, что вы обычно покупаете. И ещё я в круглосуточной аптеке спросил, что дают детям при температуре и кашле, фармацевт посоветовала. Я всё чекнул, там по возрасту подходит. Вот, — он начал выгружать из пакета на тумбочку коробки. — Нурофен, свечи, сироп от кашля, капли в нос, витаминки, вот пластыри детские с мишками, Ира сказала, Ваня любит... И еда: йогурты, творожки, соки, ну чтоб не готовить, если сил нет...
Элина смотрела на эту гору и чувствовала, как к горлу подкатывает ком.
— Ты зачем? — спросила она тихо.
— Что? — не понял Гриша.
— Зачем ты пришёл? Зачем всё это? — она обвела рукой пакеты. — Ты думаешь, если принесёшь лекарства, я забуду, как ты меня бросил?
Гриша опустил глаза.
— Нет, — сказал он просто. — Я ничего такого не думаю. Я просто хочу помочь. Прямо сейчас. Ты не спишь третьи сутки, Ваня болеет, ты одна. Я не могу забрать твою усталость, но могу сходить в аптеку и магазин. Могу посидеть с Ваней, пока ты поспишь. Могу сварить суп. Я ничего не прошу взамен. Просто позволь мне быть рядом. Хотя бы сегодня.
В квартире кашлянул Ваня.
Элина обернулась на звук, потом снова посмотрела на Гришу.
— Заходи, — сказала она наконец. — Только тихо. Он спит.
Гриша вошёл, осторожно ступая, будто боялся что-то сломать одним своим присутствием. Поставил пакеты на кухне, огляделся. Квартира почти не изменилась. Только везде появились следы маленького человека: игрушки, детские книжки, рисунки на холодильнике.
— Можно посмотреть на него? — спросил Гриша шёпотом.
Элина кивнула.
Она подвела его к двери в детскую. Приоткрыла.
Ваня спал в своей кроватке, разметавшись, обняв плюшевого зайца. Носик заложен, дышит тяжело, но спит.
Гриша стоял как вкопанный. Смотрел на это маленькое существо, на свою копию — те же волосы, тот же разрез глаз, та же ямочка на подбородке. У него подкосились ноги, и он схватился за косяк.
— Господи, — выдохнул он. — Какой же он маленький.
— Ему два года, — тихо сказала Элина. — Он уже говорит «мама», «дай», «пить», «би-би», «зая» — это заяц. И «Ваня», конечно. Себя он уже знает.
Гриша молчал. По щеке у него текла слеза, и он даже не пытался её вытереть.
— Лин, — прошептал он. — Я никогда себе не прощу, что потерял это. Два года. Два года его жизни. Я не видел, как он родился, как сделал первый шаг, как сказал первое слово...
— Ты сам выбрал, — жёстко сказала Элина, но в голосе уже не было прежней стали. Только усталость.
— Знаю, — кивнул Гриша. — И буду жалеть об этом всю жизнь.
Ваня во сне заворочался, закряхтел, открыл глаза. Увидел незнакомого мужчину в дверях, нахмурился и позвал:
— Мама?
— Я здесь, маленький, — Элина мгновенно оказалась рядом, присела на край кроватки, погладила по голове. — Спи, всё хорошо.
— Дядя? — Ваня смотрел на Гришу сонными глазами.
— Это... это папин знакомый, — сказала Элина первое, что пришло в голову. — Он принёс тебе лекарства. Спи.
Ваня посмотрел на Гришу ещё пару секунд, потом зевнул и снова закрыл глаза, прижимаясь к маме.
Гриша стоял в дверях и смотрел на них. На Элину, которая гладила сына по голове. На Ваню, который доверчиво сопел рядом с ней. На эту маленькую семью, от которой он сам отказался два года назад.
— Я пойду на кухню, — прошептал он. — Посижу. Если что — разбуди.
Элина кивнула.
Она ещё долго сидела с Ваней, пока он не задышал ровнее. А когда вышла на кухню, Гриша уже разбирал пакеты. На плите закипал чайник.
— Садись, — сказал он, указывая на стул. — Я сделаю тебе чай. И бутерброды. Ты когда ела в последний раз?
Элина задумалась. Кажется, вчера днём. Или позавчера?
— Не помню, — призналась она.
Гриша сжал челюсти, но ничего не сказал. Просто поставил перед ней чашку с горячим чаем, положил бутерброд с сыром, придвинул йогурт.
— Ешь, — коротко сказал он. — Я посижу рядом. Если Ваня проснётся — я подойду.
Элина посмотрела на него. На этого человека, который два года назад разбил ей сердце. Который сейчас стоял в её кухне, заваривал ей чай и смотрел на неё так, будто она была самым ценным, что есть в его жизни.
— Гриш, — сказала она тихо. — Я не знаю, смогу ли я тебе когда-нибудь доверять.
— Я знаю, — кивнул он. — И я готов ждать столько, сколько нужно. Просто дай мне быть рядом. Хотя бы иногда.
Элина откусила бутерброд и вдруг поняла, что действительно зверски голодна.
— Останься до утра, — сказала она, жуя. — Если Ваня проснётся, поможешь. А там посмотрим.
Гриша кивнул. И впервые за долгое время в его глазах появилась надежда.
Утро встретило их Ваниным криком: «Мама! Мама, вставай! Кака!»
Элина подскочила на диване, где задремала под утро, и понеслась в детскую. Гриша, дремавший в кресле, проснулся следом.
— Что случилось? — спросил он сонно.
— Кака, — коротко бросила Элина. — Срочно неси влажные салфетки и свежий подгузник, вон там, в ящике.
Гриша метнулся выполнять.
И когда через десять минут они вдвоём стояли над умытым и переодетым Ваней, который требовал кашу и смотреть «Кукутики», Элина вдруг поймала себя на мысли, что это... нормально. Что Гриша здесь. Что он помогает. Что Ваня уже не смотрит на него как на чужого, а с интересом разглядывает.
— Дядя, — сказал Ваня, тыча пальцем в Гришу. — Дядя тут?
— Дядя поможет маме, — ответила Элина, глядя Грише прямо в глаза. — Да, дядя?
— Да, — твёрдо сказал Гриша. — Дядя теперь будет рядом. Всегда.
---