45
У меня дергалось веко, так бьется легкая ткань на ветру.
Позже появились звуки. Какие-то голоса, скрип подошв по полу.
Я пыталась открыть глаза, но веки не слушались. На шее напрягались все нервы, дыхание участилось.
У меня перехватывало дыхание.
– Нет! Нет!
– Тише. Не двигайтесь.
Голос. Но он не принадлежал ни Пэйтону, ни Винни.
Пэйтон умер. А Винни снял с него одежду и отрезал ногу.
Кто-то давил мне на плечи и руки, а ноги были будто склеенные, и никак не удавалось ими пошевелить. Низкий голос с немецким акцентом произнес:
– Я сейчас сниму пластырь с ваших глаз, и вы сможете их открыть. Только очень-очень медленно, договорились? Свет может вас обжечь, а потому все делаем очень спокойно. Если почувствуете хоть малейшую боль, сразу закрывайте глаза.
Кто-то коснулся моего лба, потом надавил на веки, и послышался треск отлепляемого пластыря.
– Отлично. Попытайтесь открыть глаза.
Стараясь как можно лучше контролировать глазные мышцы, я чуть приоткрыла глаза и со стоном снова закрыла. Потом передо мной поплыли какие-то бесформенные пятна, которые, однако, достаточно быстро материализовались в человеческие фигуры. Меня окружала явно не проклятая пропасть. Здесь была жизнь, были движение и тепло. Я окончательно открыла глаза, но перед ними все расплывалось. На роговицу капнуло что-то холодное. Меня попросили поморгать.
Ко мне подошел незнакомый человек. Это он говорил со мной с тех пор, как я очнулся.
– Зрение должно к вам вернуться через несколько минут. Надо, чтобы мышцы снова обрели эластичность. Из-за темноты и долгого заточения у вас развилось легкое косоглазие.
Долгого заточения… да… да. Восемь дней, восемь долгих дней в подземелье. Значит, все? Все кончилось? Я оттуда выбрался?
– Где?..
– Вы находитесь в медицинском центре. Я доктор Югман. Вы помните свое имя?
Я ответила не сразу. Образы всплывали в мозгу фрагментами.
– Эми… Эмили Джонс.
– Отлично, миссис Джонс. И вы живете недалеко от озера в Аннеси, так?
Я попыталась приподняться и повернуть голову. Но что-то в самом организме мне мешало. Все путалось…Губы только невнятно пробормотали:
– Да… Аннеси. Я…
Образы начали постепенно совмещаться. Лица вокруг дрожали, растягивались, а потом обретали резкость. Я различила еще одного врача и смуглого человека в темной униформе.
– Пэйтон? Это ты, Пэйтон?
Ко мне наклонились.
– Кто такой Пэйтон?
С усилием я оторвала голову от подушки. До самой груди тело мое было накрыто белым одеялом.
– Пэйтон умер.
– Поднимите одеяло… пожалуйста… – попросил я.
– Зачем?
– Я… очень вас прошу. Я имею право увидеть. Это… мое тело.
Он откинул одеяло.
Я лежала на матрасе абсолютно голая. Тело мое было в плачевном состоянии: все в синяках, порезах и каких-то больших темных пятнах. Кожа обтягивала ребра, все кости выпирали. Я быстро скользнула глазами к правой руке, лежавшей вдоль туловища.
И увидела невозможное. Я бредила? Рука была цела. Стиснув зубы, мне удалось даже пошевелить пальцами.
– Но этого… этого не может быть.
Я двигала пальцами и улыбалась, хотя губам было больно. Врач поскреб себе подбородок. Теперь я его видела ясно.
– Так я живая? Я и вправду живая?
Второй врач, стоявший в сторонке, подошел ко мне вплотную и положил на кровать пластиковую папку-уголок. Первый врач, наоборот, отошел в сторону.
– Могу вас заверить, – сказал второй. – Миссис Джонс, я доктор Патрик Пармантье, психиатр.
– Психиатр?
– Согласитесь, что после того, что с вами произошло, присутствие психиатра вполне оправданно?
Я повернула голову в другую сторону. Желтые стены, серо-голубой плиточный пол. Откуда-то доносился даже детский плач. Я вздохнула полной грудью. Как здорово пахнут лекарства… Впервые в жизни я была счастлива оказаться в больнице.
Я снова повернулась к нему:
– Число… Скажите, какое сейчас число. Пятое или шестое марта? Я пропала двадцать пятого февраля. Думаю, прошло дней восемь.
– Восемь дней? Почти вдвое больше. Сейчас четырнадцатое марта.
– Четырнадцатое? Но…
Я села, морщась от боли. Голова кружилась. Врач надавил мне на плечи, принуждая снова лечь.
– Дилан? Сара? Где Сара?
– Всему свое время. Похоже, вся эта история до крайности сложная, и мы будем в ней разбираться не спеша.
– Прежде всего скажите, где мои муж и дочь!
Он откашлялся.
– Еще слишком рано…
– Да скажите же, черт возьми!
– Ваша дочь ждет вас в коридоре. Как только она узнала, сразу же приехала на машине вместе с вашими коллегами по работе.
Я откинулась на подушку и раскинула руки.
– Господи, она жива… Спасибо тебе, Господи… А Дилан? Что с Диланом? Пересадка будет?
Он набрал воздуха и сказал:
– Ваш муж скончался неделю назад. Ему стало хуже. Медики утверждают, что он умер во сне и не страдал. Сожалею и сочувствую.
Из глаз хлынули слезы. В ушах звенело.Я съежилась и протяжно застонала.
Тут раздался голос психиатра:
– Мы вас оставим и скоро вернемся. Вы хотите сразу увидеть дочь?
Я кивнула, подтянув колени к подбородку. Губы у меня дрожали.
– А мама… Вы…
Он ответил очень мягко, и от одного его голоса мне стало легче.
– Она в курсе всего. Она знает, что вы здесь. В безопасности. Ей трудно передвигаться и…
– Я бы еще хотела увидеть Винни.
Подошла сестра и сделала мне какой-то укол. Врач не ушел и сказал негромко:
– До свидания. Отдыхайте, сейчас вам захочется спать. И воспользуйтесь случаем повидать дочь: она вам принесла целый чемодан одежды. Если бы все зависело только от меня, я бы не позволил вам вставать еще с неделю. Но полиция торопит. А потому завтра или послезавтра, если все пойдет хорошо, мы вас на «скорой помощи» отвезем на то место, где вас нашли. Мы все нуждаемся в объяснениях, понимаете?
Я его не слушала. Игла больно вошла в руку, и я снова поплыла. Тут скрипнула дверь, и я обернулась.
Моя дочь, моя девочка, моя малышка.
Я протянула к ней дрожащую руку, а она бросилась ко мне, прижалась изо всех сил и заплакала. Я вдыхала запах ее волос, ее кожи, ее плеч. Я ощущала ее тепло.
Она оторвалась от меня, дрожа всем телом. Я улыбнулась ей:
– Сара… Это ты? Это действительно ты, моя девочка?
Она кивнула и постаралась сдержать рыдания. Моя щека ощутила ее ладошку.
– Я думала, ты умерла…
Она улыбнулась через силу:
– Мам, я тебя люблю.
Я еще крепче ее обняла. Ее теплое дыхание ласково щекотало мне затылок. Мне хотелось, чтобы этот миг никогда не кончался. Потом я принялась расспрашивать ее о Дилане, я хотела знать о каждом часе, каждой минуте, прошедшей с моего исчезновения. Саре было трудно отвечать, она ходила по палате, садилась, опять вскакивала. Из ее отрывочных слов я поняла, что Дилан до конца верил, что я вернусь. Он и заснул с этой мыслью, без страданий.
– Они хотят всерьез заняться тобой здесь, мам. А потом, когда все будет в порядке, ты поедешь домой.
Я чуть отстранилась от нее, упиваясь каждой черточкой ее лица. Мне хотелось любоваться этим лицом всю жизнь.
– Тебе кто-нибудь причинил зло? Что с тобой случилось в Турции?
– Никто мне не делал никакого зла. В Турции все прошло замечательно, я набралась отличного опыта.
– А этот мейл из Трои… Это ты его послала?
Она нахмурилась:
– Ну конечно. Кто же еще?
Я протерла глаза. Слезы так и лились.
– Сара, ты должна мне сказать… Ты видела одного человека несколько недель назад? Человека, с которым ты незнакома, но который тебя разыскивал? Он приблизительно моего возраста, высокий, наверняка блондин. Его зовут Джексон. Джексон Фелт.
– Нет, нет. Я не знаю никакого Джексона.
Я гладила ее по волосам и внимательно всматривалась в глаза.
– А твой латексный манекен, голый и весь какой-то скрюченный… это тебе о чем-нибудь говорит?
Она улыбнулась:
– Конечно. Я же тебе рассказывала. Его сделали недель пять-шесть назад в рамках нашего долгосрочного школьного проекта. А потом кто-то устроил пожар в нашей мастерской, и работа всех учеников вылетела в трубу. Но ты же меня не слушала, я словно стенке говорила.
– А почему ты об этом спрашиваешь?Я ничего не ответила, повернувшись на бок и покорившись силе, которая неодолимо влекла меня в сон. Одолеть эту силу я была не в состоянии. Сара прилегла рядом. Я закрыла глаза. Моя девочка гладила меня по спине, и мне было хорошо.