44
У меня получилось только еле слышно прошептать:
– Может, есть еще какое-нибудь решение. Может…
Я уже добрых десять минут дубасила топором по цепи, не добившись ничего, кроме нескольких искр. Топор весил не меньше трех кило, у него была красная головка, простое стальное лезвие и лакированное топорище, распиленное пополам, чтобы поместилось в сейф.
– Нет другого решения, и ты это знаешь. Кончай колотить, только лезвие затупишь. Надо, чтобы оно было как можно острее. Тебе же будет легче. Отдай топор и отойди, если не хочешь на это смотреть.
Лоб у меня покрылся крупными каплями пота. Винни выхватил топор у меня из рук и кивнул в сторону тела под покрывалом:
– Выбора нет. У вас у обоих цепи, а в них может быть спрятан передатчик сигнала для взрывателя. Начнем с него.
«Начнем с него». Винни поднес топор к самой маске и повертел лезвие.
– Скажи, а ты знаешь настоящую фамилию Пэйтона? Ну, чтобы, если выберемся, можно было бы… Улавливаешь, что я хочу сказать?
Я подумала о топоре, о своей руке и теле. И о Пэйтоне. Я любила этого парня, хотя и ничего о нем не знала, даже как его на самом деле зовут. Винни взял топор обеими руками:
– Отойди!
Не вставая на ноги, я выползла в темноту. Когда же кончится это мучение? Мне было страшно. Я прижалась к скале, не сводя глаз с нашего жилища. На ткани палатки плясала бесформенная тень Винни, а топор в его руках походил на открытую змеиную пасть, готовую ужалить. Он наклонился, наверное, чтобы откинуть покрывало. Я представила себе голое белое тело мальчика, а над ним железную маску палача. Господи, Пэйтон ведь хотел, чтобы его обмыли и похоронили, как положено, и помолились за него… Но даже после смерти его оскверняют… Мне захотелось встать и прекратить все это, но я не смогла.
Тень поднялась во весь рост и с силой опустила топор.
Звук дробящего кости металла пронизал меня даже сквозь заткнутые уши. Этот хруст мне никогда не забыть. Я хрипло закричала, а тень выпрямилась, и над тяжелой железной башкой, как клыки, протянулись полоски крови. Раздался еще один короткий удар, потом крик Винни, который я буду помнить до последнего вздоха.
Кто-то тронул меня за плечо. Я заорала и отшатнулась.
– Да я это, я…
Рядом стоял Винни. Должно быть, я на какое-то время потеряла сознание. Он схватил меня за руку и потащил к палатке. Я нехотелал входить внутрь, но он сказал, что Пэйтона там нет.
– А где он?
– Где-то там, в пещере. Пошли.
Внутри стенки палатки были забрызганы кровью, кровь капала с маски Винни. На коремате виднелись глубокие борозды. Большим и указательным пальцем Винни держал маленький зеленоватый прямоугольник.
– Чтобы до него добраться, пришлось отрубить ногу. Слава богу, Пэйтон был мертв, хоть не мучился.
Я не отреагировала ни на то, что увидела, ни на то, что услышала. Он взял мою руку и указал на браслет цепи:
– А тут должен быть второй. Указания в письме не врали. Если бы я тогда ушел, моя голова…
Он постучал пальцами по маске:
– Это что-то вроде электронного чипа, он был прикручен маленьким болтом, который проходил в дырку на карточке и крепился в стальном браслете цепи. Твоя рука не дает его вытащить, но, освободив браслет, я его легко достану.
Я вцепилась ногтями в коремат. Десять ногтей, десять пальцев… Передо мной на полном огне стояла кастрюля. Донышко у нее уже светилось красноватым светом, пламя гудело. Кухонная утварь, в которой мы сварили мою собаку и согрели столько воды, теперь послужит прижигателем. Конечно, если мне не прижечь артерии и вены и не запечь мясо, я изойду кровью, как прирезанная свинья. Винни крепко взял меня за руку:
– Думаю, Эми, я над тобой хорошо поработаю. Все будет чисто.
Он так себя подбадривал, словно руку собираются отрубить ему. Он разложил вокруг себя иглу и много нейлоновых ниток, стояли два стакана с водой. Лезвие топора было в крови. У меня в голове все еще звучал треск перерубаемых костей.
– Пить, дай мне попить.
Он протянул мне стакан с теплой водой. Половину я разлила на себя. Я уже ничего не могла удержать в руках. Он взял кастрюлю за ручку рукавом куртки и слегка взболтал ее содержимое.
– Эх, было бы хоть чуток водки, ты бы принял на грудь… Да и я тоже. С алкоголем все намного легче.
Он опустил в кастрюлю кусочек нейлона, и тот сразу растаял.
– Хорошо нагрелась. Пора начинать. Чем ближе к делу, тем больше я боюсь причинить тебе боль. Проклятье! Что на меня нашло?
Теперь я лежала на земле, а Винни осторожно обматывал мне руку рубашкой Пэйтона, в которую насыпал кусочков льда.
– Холод столько времени портил нам жизнь, пусть теперь послужит на пользу. Надо замедлить циркуляцию крови, и ты перестанешь чувствовать руку, как под анестезией. Сделаем тебе анестезию.
Я посмотрела на смертоносный силуэт топора и выдохнула:
– А если у тебя не получится вытащить меня на поверхность? Если я буду без сознания и…
– Получится. Помнишь, что говорил Пэйтон? Наш палач в одиночку спустил сюда всех, кроме меня, но тогда я был гораздо тяжелее. А у тебя вес пера. Я подниму тебя с легкостью.
– Ты не можешь быть уверен до конца.
– В худшем случае я тебя оставлю, а потом приду за тобой. Сейчас самое главное – добраться до датчика.
Из последних сил я вцепилась ему в воротник:
– А если ты за мной не придешь? Возьмешь и исчезнешь, не вызвав помощь?
– Зачем это мне? Ты – жена мужчины, которого я хотел спасти. Я должен дать ему костный мозг, не забывай об этом.
Мы долго друг на друга глядели, словно оценивая.
– У нас нет другого выбора, Эмили. Сейчас настал момент, когда ты мне должна полностью довериться.
Довериться ему… У меня в сознании все связалось. Я представила себя однорукой, изуродованной ампутацией. Себя, альпинистку, которая взошла на Эверест.
– Но без руки я не смогу написать ни строчки, я и десяти метров не поднимусь по скале, чтобы показать молодым… Для меня все кончится. Вся жизнь… Я не хочу уродовать свое тело. Оно священно, понимаешь?
Он глубоко вздохнул:
– Ты вольна по-прежнему разлучать меня с Розой. И вольна подписать приговор своему мужу. Оставить его умирать в одиночестве и неведении. А о дочери ты подумала? Ведь только ты можешь вернуть нам свободу, нам всем. Что ты выбираешь?
Я с трудом, словно издалека, ощущала свою руку, шевелила пальцами, которые уже заледенели. Но эти пальцы принадлежали мне, они боролись за существование, втаскивали меня так далеко, так высоко по вертикали этого мира… Я не хотела их потерять, я отказывалась уродовать свое тело, которое столько мне дало…
Но я прошептала:
– Давай… давай,Винни . Руби, но перед тем…
С острым камнем в руке я подошла к своему календарю и с трудом провела последнюю полосу:
– Восемь дней. Мы продержались в этом аду восемь дней. Я хочу, чтобы этот календарь остался здесь как свидетель наших мучений.
Я в последний раз посмотрела наверх, на снимок, где мы все трое, отцепила его и положила рядом с зарубками. Потом снова улеглась. Винни принялся раздирать на полосы куртку Пэйтона:
– Это пойдет на перевязку. И еще…
Он топором отрубил кожу от ботинок Пэйтона, стоявших в углу, и протянул мне кусок:
– Это тебе. В нужный момент прикуси ее зубами изо всех сил.
– Ага… Прикусить зубами. Так ведь делали в Средние века, Винни?.. И выживали. Нет причины.
Он покачал головой:
– Теперь надо подождать. Когда ты не сможешь больше шевелить пальцами, тогда приступим.
Он уселся передо мной по-турецки, опустив топор между ногами. Перчатки он снял, и пальцы у него дрожали. В свете горелки маска отсвечивала то оранжевым, то красным – ну дьявол, ни дать ни взять. Я так стиснула зубы, что свело челюсти. Я закрыла глаза. Руку, всего лишь руку… Жалкий кусок тела за жизнь моего мужа. Кое-кто пожертвовал бы почкой или роговицей за пачку денег…
Как я ни старалась, большой палец сгибаться перестал. Винни опустился на колени и подержал топор над огнем. Я дрожала всем телом.
– Пора…
Плечи дернулись, когда Винни уложил мою руку на плоский камень, который он откуда-то притащил.
– Руби здесь, ладно? Точно между браслетом и кистью. Но не дальше, не дальше, прошу тебя.
Я села и изо всех сил потянула за браслет.
– Можно выиграть еще два-три сантиметра, я знаю. Да… да… Полсантиметра, несколько миллиметров…
– Перестань, это ничего не даст. Надо действовать как можно скорее.
Я вцепилась ему в воротник и заплакала:
– Одним ударом, бей одним ударом, умоляю…
Я поудобнее уложила руку на камень. Винни нервно вертела топор в руках, потом вдруг рывком подняла его над головой. Я зажмурилась и отвернулась. Сердце выпрыгивало из груди.
Удар раздался ужасающий, мне по щекам хлестнуло ледяными осколками.
Я ничего не почувствовала.
Не понимая, что произошло, я открыла глаза. Рука была на месте. Винни вертел перед собой и внимательно разглядывал свою собственную руку.
– Однажды мои пальцы попали под пилу. И я видел, как они упали в желоб вместе с поросячьей кровью. Как маленькие деревца. И я… я их больше ни разу не видел. Я часто об этом думаю, я…
– Что? Да плевать мне! Давай! Руби!
– Нет, нет… Не сейчас, Эми… Я…. Можно ведь немножко подождать, правда? Это больно, когда отрезают пальцы. Словно раскаленные добела иголки впиваются одна за другой. А руку, наверное, еще больнее… Можно…
Газ начал выдыхаться. Я изо всех сил несколько раз ударила его по железной башке:
– Давай! Руби руку!
Я теряла с ним связь, он застыл, разглядывая свою изуродованную руку.
– Ты его убила, Эмили? Скажи, что ты его убила, скажи правду. Я не смогу причинить зла невинному. Ты ведь знаешь…
Газ снова угрожающе зашипел. Некстати на Винни накатило… И я заорала:
– Третье слово тоже правда! Я убийца!
В моих глазах уже ничего не отражалось, кроме ненависти. Винни, не двигаясь, смотрел на меня.
– Да, я перерезала веревку, проклиная Джексона!
– Он уже почти выбрался с помощью прусика и был в метре от меня. А я перерезала. Я его убила, чтобы получить его мужчину. Он улетел, глядя на меня, а я свесилась над ним. Ты здесь из-за меня. Потому что я – убийца. Я плачу за свое преступление. Это я – вор, лжец и убийца.
Отвернувшись, я крепко прикусила кожу и закрыла глаза от страха. Лоб вспотел, и мне стало очень жарко.
Я думала о семье. Сердце отчаянно колотилось повсюду: в висках, в горле. Это скверно. Значит, поднялось давление и кровь хлынет струей, всё запачкает . И тут я услышала голос Винни:
– Вот теперь ад только начинается.
Звук рассекающего воздух топора.
Полная отключка.