DIZZINESS

Мои губы произнесли имя, которое давно уже забылось в годах:

– Это он. Это Джексон Фелт.

Винни выпустил меня и откатился в сторону. Горелку он погасил и, скорее всего, теперь лежал, как и я, на спине, раскинув в стороны руки и ноги.

– Ладно, допустим, Джексон Фелт. Тот, что погиб, сорвавшись в горах… Джексон или не Джексон – меня сейчас не это интересует. Я хочу знать одно: как отсюда выбраться. Черт, где же разгадка? «Буквы, цифры. И замок откроется». Как он откроется?

Я все еще не могла поверить. Девятнадцать лет молчания… Все эти статьи о его смерти… Похороны… Кто мог бы выжить на такой высоте, в одиночку, со сломанной ногой? Спустившись с горы, я потом еще пять дней сидела в базовом лагере, чтобы окончательно убедиться, что он погиб. Выходит, он выжил? Высоко в горах, с их ледяными ночами, без воды и пищи? Как же ему удалось?

Среди альпинистов гуляет множество небылиц. Да и мы сами разве не оказались внутри такой небылицы? Так или иначе, а он выжил и теперь явился, чтобы отомстить. Девятнадцать лет  подготовки. И все эти девятнадцать лет он знал, что я у него отняла все.

Я начала улавливать смысл своего заточения. Уже восемь дней я нахожусь в ловушке, в чудовищных условиях, цепляясь за последний лучик света, и я все еще жива. Потому что во всей этой истории есть что-то глубоко алогичное, какая-то тайна, которая заставляет нас выживать за пределами физических и умственных возможностей. Джексон выжил в горах, а теперь заставляет меня выживать здесь. И заставляет пережить все, что пережил он.

Я с силой сжала руками лицо:

– Одному Богу известно как, но он снова объявился среди живых.

– И все ради того, чтобы пустить себе пулю в лоб в галерее? И не увидеть, как ты мучаешься?

– С него станется. Ради жеста, по причине, известной только ему. Он вполне был способен все это организовать. У него не осталось другого смысла жизни, только месть.

Винни шумно вздохнул, и в этом вздохе я почувствовала покорность судьбе.

– Однако мне придется забрать у тебя горелку и, возможно, пойти на то, чтобы взорвать свою башку. Ведь это я должен был спасти твоего мужа. И я считаю, что имею право знать… Знать правду.

И я начала рассказывать:

– «Вор, лжец, убийца». Эти слова обрели смысл только теперь. И относятся они ко мне, и ни к кому больше. «Вор», первое слово… Это было в мае девяносто шестого. Я возвращалась из Лимы одна, десять дней спустя после трагедии. В скверном физическом состоянии. В аэропорту, по ту сторону стеклянной стены, меня ждал Дилан. Он плакал, а мне стало холодно, как никогда… Я любила этого мужчину, Винни. Он потерял мужа, а я никогда его так не любила, как в тот миг. Я не могу тебе объяснить это ужасное чувство. На моих глазах погиб человек, а я испытала…

– …облегчение?

Мне было трудно ответить. Когда истину прячешь, она превращается в некую окаменелость, вещь в себе.

– Да, может быть. Облегчение. Я больше года была в него влюблена и задыхалась всякий раз, как видела его. Как будто… как будто Джексон, как могущественная гора, отбирал у меня весь кислород. Это З ощущение невозможно было пережить. И не было в том никакого счастья, только мука одна, потому что я любила мужа другого и знала, что это ничем не кончится. Горы никогда не заставляли меня испытывать сердечную муку. Наверху я ее просто не знала.

Капля воды упала сверху мне на шею, скатилась к затылку, и меня обдало холодом. Словно смерть приласкала.

– В холле аэропорта Дилан бросился ко мне с проклятиями. Он кричал: «Почему? Почему он ушел вот так, не попрощавшись? Почему ты не спас его?» Я была раздавлена, потеряна и не знала, что отвечать. Не мастер я в деликатных объяснениях.

У меня снова свело все внутри, и каждое слово я выплевывал вместе со рвотой. Винни скреб руками вокруг себя, и ледышки скрипели под его руками.

– Ну, думаю, они быстро рассеялись.

Я ждала, что Винни что-нибудь скажет, но он молчал.

– Я бросила все. «Внешний мир», скитальческую жизнь путешествия. Мы переехали из Амбрелла в Внести. Макс был прекрасным скалолазом и замечательным другом на восхождениях, но скверным человеком. Он не заслуживал такой семьи. Он заслуживал…

Еще одна капля упала с потолка мне прямо в глаз, как слеза.

Наступила тишина, а потом между нами вспыхнуло пламя горелки. На маске Винни плясали причудливые тени, а глаза под ней казались черными и блестящими. Он, насколько мог, приблизил ко мне лицо и сказал:

– Он написал «Лжец». Это второе слово. Думаю, оно относится к чему-то. Еще одна тайна, связанная с ?

Я сняла перчатку и вытерла щеки, по которым на этот раз бежали слезы.

– Ты единственный человек в мире, Винни, кто об этом узнает. Я никому и никогда об этом не говорила. Ни матери, ни мужу.

– Я что, должен считать это особой честью?

Я могла бы промолчать и умереть вместе со своей тайной. Все унести с собой. Но я обещала ему правду.

– Джексон не сорвался в пропасть, как я всем рассказывала. Мы были в связке.

Тот беседочный узел, который Джексон затянул в то утро у себя на поясе, мучил меня все эти шестнадцать лет. Я закрыла глаза.

– Я врала журналистам, полиции, страховщикам – всем. Там, где находились мы с Джексоном, на том карнизе, повисшем над пустотой, не было ни свидетелей, ни дознавателей. Соврать было проще простого.

– Но зачем? Врать-то зачем? Это как-то связано с третьим словом? «Убийца»? Ты его убила, чтобы завладеть его мужчиной?

Слова дрожали у меня на губах. Я не знала, смогу ли договорить до конца.

– Мы только что связались веревкой. Я стояла перед пещеркой, которую мы вырыли из-за непогоды, и вдруг почувствовала, что веревка натянулась. Джексон вскрикнул и исчез вместе с частью карниза. Меня протащило метра два, и я застряла, зацепившись за скальную гряду. Меня спасло только то, что я ехала по снегу ногами вперед. Они уперлись в небольшой уступ и меня удержали, поэтому я не улетела вслед за Джексоном. Я оказалась в некоем подобии снежного сиденья, которое оползало вниз. Но по счастью, у меня была хорошая опора, и я держалась. Было слышно, как Джексон кричал: «Я сломал ногу! Я сломал себе ногу о скалу! Надо, чтобы ты меня вытащила, Эми! Ты ведь можешь меня поднять!» Голос его шел откуда-то далеко снизу. Язнала, что его ждет, если он отвяжется. Тридцать метров свободного падения, а потом трещина такой глубины, что оттуда его уже никто не спасет. Он болтался над пустотой, как отвес, и у него не было возможности подняться. Надежда была только на силу наших рук.

Память часто подводила меня, но этот миг я никогда не забывала. Каждый звук, каждую деталь, каждый скрип сине-красной веревки по снегу.

– Чтобы выбираться в подобных ситуациях, есть специальная техника. Это делается с помощью двух прусиков, то есть двух петель из репшнура. Обычно достаточно продеть запястье в петлю, обернуть репшнур вокруг веревки, завязав схватывающий узел, переместить узел вверх по веревке, а потом подтянуться. Затем то же самое проделать со второй петлей. Можно даже подняться на одной руке. Но это теоретически. А в нашей ситуации возникла проблема. Двадцатиметровая веревка висела в пустоте. Руки у нас были в ужасном состоянии, в гораздо худшем, чем сейчас. Мы почти не спали, изрядно вымотались, да к тому же Джексон страдал от боли. Даже если бы ему удалось подняться, а у меня хватило сил его вытянуть наверх, что было бы дальше? Как бы он спускался со сломанной ногой?

Эта боль, так глубоко запрятанная и такая до странности реальная, жгла мне губы.

– Время тянулось бесконечно, прежде чем Джексон сделал первое движение. Ему надо было вытащить репшнур из сумки со снаряжением и навязать узлы обмороженными руками. Поверь мне, в такой ситуации время тянется бесконечно. А я сидела на краю пропасти, и мне не было особенно больно, разве что рукам и ляжкам. Но пошевелиться я не могла. Я и сама была поймана в ловушку висевшим на мне телом Джексона. Оставалось только ждать, что как-нибудь само все уладится. За эти минуты и часы в моем мозгу пронесся рой самых странных мыслей. И самая первая из них была: я жива и умирать не собираюсь. Он может умереть, но не я. На худой конец…

Я безотчетно поднесла руку к куртке:

– Есть один предмет, который любой альпинист в мире имеет при себе и днем и ночью.

– Нож…

– У меня был складной нож, маленький, но резал он великолепно. Я вынула его из кармана, зубами раскрыл лезвие и положил рядом. Он, как добрый приятель, придавал мне уверенности. В ушах у меня все время звучал смех Дилана, и мне становилось страшно. Перед глазами вертелось его лицо… А еще в какие-то моменты нож вдруг принимался со мной разговаривать. Клянусь, он в самом деле разговаривал. Я не сошла с ума… Он со мной говорил… Такие галлюцинации бывают на большой высоте. Или в подземелье.

Я выдохлась и больше не могла говорить. Все эти картины жгли мне мозг. Винни буквально прилип ко мне.

– «Убийца». Этот ножик тебе поведал, что как раз самое время пустить его в ход? И расквитаться за удары ледорубом? А заодно и получить мужчину, которую иначе ты никогда не получишь. Идеальное убийство…

Я не могла идти дальше, не могла вытащить наружу воспоминания, которые уже вызвала.

– Клянусь тебе, Винни, я не убийца.

– Ты мне клянешься? Это не ты, а ножик? Да ты хоть знаешь, чего здесь стоит каждое твое слово? Мы с тобой на волосок от смерти, а ты не хочешь сказать правду?

– Это правда. Я не убийца.

Винни медленно поднялся и протяжно вздохнул:

– Правда или нет, это дела не меняет. Я не вижу, каким образом то, что ты рассказала, может открыть замок.

Он поднял горелку и встряхнул баллон:

– Газа почти не осталось. От силы на час.

Я села. Винни стиснул мне руку и вложил в нее острый камешек. Я отказывалась верить, что приключение закончится вот так. Что через минуту я останусь в подземелье одна. Я уцепилась за ногу Винни и стала молить, чтобы он взял меня с собой. Он нагнулся и разжал мои пальцы, но я снова его схватила:

– Не бросай меня.

– Давай короче. Я боюсь долгих прощаний. Не усложняй мне задачу, не думай, мне тоже страшно. Кто знает, что нас ждет… И он снова меня отпихнул.

Я покорилась и так и осталась на четвереньках, как собака… Потом подползла к безжизненной кукле, изображавшей мою дочь, прижала ее к себе и погладила по голове. Винни стоял рядом, держа перед собой горелку и баллон.

– Ладно… Я с тобой все-таки попрощаюсь. Прощай, Эми. При других обстоятельствах мы, может, и подружились бы.

Я ничего не ответила, слова не шли с языка. Я гладила дочь по голове. Винни остановившимся взглядом смотрел перед собой куда-то в галерею. И вдруг толкнул меня назад:

– «Буквы, цифры. И замок откроется». Кажется, я понял! Может, цифры скрываются в этих трех словах!

Я молчала, безучастная ко всему. Его палец ткнул в слово «Вор». И добрых две минуты он считал, соотнося каждую букву с цифрой:

– 36, нет, 37, получается 37. Ну да, похоже, так. Если считать по номеру каждой буквы в алфавите. Соображаешь? Выходит 37, но это две цифры!

Меня захлестнул прилив энергии.

– Здесь три слова, – сказала я. – И мы получаем шесть цифр на замке. Черт возьми! Похоже, ты прав.

Он энергично кивнул:

– Считай со мной вместе! Давай!

Мы затихли, складывая и подсчитывая. Мне было плохо, и я несколько раз начинал сначала.

– У меня вышло 51 в «Лжеце».

– И у меня тоже.

Во мне вся кровь закипела, до последнего миллилитра. Никогда мой организм не испытывал столько разных эмоций за такое короткое время.

– 67 в «Убийце»!

– А у меня 69. Давай сначала!

На этот раз у меня тоже вышло 69. Я встала, дыхание перехватило. Мы оба ринулись к палатке и влетели внутрь. В слабом свете горелки я увидела смертное покрывало Пэйтона, и у меня снова свело желудок. В палатке пахло смертью, свежим покойником. С перехваченным горлом я подошла к сейфу, придвинула его и опустилась на колени перед замком. Руки у меня так дрожали, что пришлось поддерживать правую левой. Винни оттолкнул меня и занял мое место:

– Дай я, ты в таком состоянии ни одного колесика не повернешь. Ты на грани нервного срыва. Числа помнишь?

– Да… да… 37? Потом…

А дальше я не помнила. По всему телу пошли судороги.

– «Лжец» – 51, – уточнил Винни. – И «Убийца» – 69

Когда он повернул последнее колесико, раздался щелчок. Мы молча смотрели друг на друга. Образ свободы давно уже не являлся мне. Я даже на секунду не решалась вообразить, что смогу выйти отсюда на солнечный свет.

– Скорее, скорее!

Я думала, там ключ. Ключ, который освободит меня от цепи и я смогу вместе с Винни уйти за красную линию. Уйти отсюда в мир живых. И увидеть Сару, а может быть, и Дилана… Ведь Винни теперь сможет дать ему костный мозг! О господи! Неужели это будет возможно? Каких-нибудь две минуты назад мы были в агонии, а теперь…

Винни осторожно снял замок.

Потом опасливо поднял защелку, наклонился вперед и приоткрыл тяжелую крышку ящика. Я задохнулась и чуть не потеряла сознание от волнения. Ящик открылся, но крышка мешала видеть, что там внутри. Винни посветил внутрь горелкой. Я хотела подойти с другой стороны, но он резко захлопнул крышку и уперся мне в грудь ладонью:

– Не надо. Не смотри.

Голос у него был страшный. Я так сжала острый камень, что порезала себе ладонь.

– Но я хочу посмотреть! Что там такое?

Я представила себе самое худшее: отрезанную голову, еще одно фото моей жены и дочери, кем-то замученных.

Железное лицо застыло передо мной на несколько долгих секунд.

Наступило бесконечное молчание.

Наконец Винни медленно открыл крышку ящика и сдвинул мягкую прокладку, которая не давала тому, что там лежало, стукаться о стенки. Ящик стоял таким образом и свет падал так, что сначала я увидела, как от стенки палатки отделилась и выросла огромная тень.

Это был не ключ. Не отрезанная голова или фотография. Гораздо хуже.

Это был топор.