Новогодние игрушки. Часть 4.
НИКА.
Тарелка с бутербродами, ветчиной и икрой еле поместилась на столе среди других вкусностей. Мандарин упал с фруктовой вазы, прямо к говяжьим ребрышкам. Я подняла его и начала активно чистить, присаживаясь на край стульчика. Это была моя последняя передышка после тяжелого дня. До позднего вечера я помогала маме готовиться к важному ужину, к которому должна была приехать её свекровь и несколько гостей, приглашенных Альбертом.
— Наконец-то, — проронила она, снимая фартук и присаживаясь рядом со мной.
— Иди отдохни немного. Скоро гости придут, увидят тебя и подумают, что я натаскала тебя на кухне.
— А разве это не так? — неудачно пошутила я, жадно проглатывая сладкие дольки мандарина.
— Я тебя поняла. Можешь вообще не подходить к столу. Но это первый Новый год для меня в новом месте. Я бы хотела видеть тебя рядом с собой.
— Конечно. Я спущусь, когда придут гости. Не переживай.
— А где Давид? Что у вас происходит в последнее время?
Её вопрос отбросил меня в то время, когда мы действительно со сводным братом хорошо общались. Дружили, обменивались шутками и не видели ничего другого в наших отношениях, кроме дружбы. Но из-за Климента поменялись не только наши чувства, но и мы сами. Я уже не была похожа на себя: милую и вежливую девушку, которая думала о всех вокруг. И Давид изменился. Он стал серьёзнее, отстранился и, кажется, обиделся.
Он услышал в день свадьбы наших родителей мои слова и, мягко говоря, отнёсся к ним холодно. Это означало, что мне удалось донести свою мысль, и я должна была успокоиться: моё импульсивное решение пригласить Климента на свидание так хорошо повлияло на него. Но, как назло, от этого мои чувства тоже страдали. Я не испытывала удовлетворения от того, как решила ответить на блеф.
Гости приехали, и мне всё-таки пришлось спуститься к ним. Также пришлось делать вид, что у меня со сводным братом всё прекрасно, улыбнуться ему.
— Рада видеть вас всех в моём доме! — радостно поприветствовала мама гостей, чьи лица я видела впервые.
Я заметила, что они внимательно смотрели не только на мою маму, но и на меня. Раздражало то, как это было высокомерно и пафосно, будто их родственник привёл в дом не женщину, а прислугу.
— Почему я чувствую себя Золушкой? — поинтересовалась я у парня, который стоял рядом, как оловянный солдатик.
— Ты у меня почему это спрашиваешь? — возмутился он, фальшиво улыбаясь. — Я откуда знаю?
— Ну это же твои родственники так на меня смотрят.
— Нашла, кого спрашивать. На меня они смотрят не лучше. Забыла? Моя мать для них враг номер один.
— Отлично, — согласилась я, искренне не понимая. — Не хочу таких родственников.
— Просто не обращай внимание, — убедил он меня не переживать.
Как же мило звучали эти слова. Улыбка так и лезла на моё лицо. Все свои силы и мысли я сдерживала, чтобы не смотреть на Давида и не подавать виду, что он мне нравится.
— Аннечка, очень вкусно, — отозвался Альберт.
— На каком количестве масла ты готовила? Это слишком жирно для меня, — женщина в весе и с короткой стрижкой уплетала ребрышки, словно они закончились бы, если бы она не съела их прямо сейчас. — Но всё равно спасибо. Столько всего приготовить одной — это не каждый сможет.
Мама с благодарностью улыбнулась ей и продолжила есть салат, который наложила в самом начале. Я посмотрела на его количество, которое не уменьшалось за то время, что мы сидели и разговаривали. Поняла, что ей не лезет в горло ни один кусочек. Какой невестке могут понравиться колкие лицемерные комментарии в свой адрес? Так и горела желанием воткнуть столовый нож в деревянный стол.
— Я больше не могу здесь находиться, — произнесла я себе под нос полушепотом и продолжила пить гранатовый сок.
— Ты не в заложниках, Ника, — ответил мне Давид, усмехаясь. — Если хочешь, могу вытащить тебя отсюда.
— Нет, ненадо. Я не оставлю маму одну с голодными волками.
— Ты меня извини, — сказал Давид, приближаясь к моему уху. — Но отец вообще-то рядом.
Шёпот его слов защекотал мою шею. Я погрузилась в атмосферу того случая за нашим первым общим столом. Тогда он так же влиял на меня, смущая и загоняя в угол. Сердцу становилось тесно в груди, и оно начинало биться быстрее.
Меня разозлило то, как я стала поддаваться обаянию Давида. Я не отстранилась. Не поняла, как во мне проснулось желание подставить эту шею, чтобы он продолжал говорить.
— Держись от меня подальше, — вырвалось у меня, слегка отвлекая народ за столом. — Ты чересчур близко.
— А что такого? — ухмыльнулся он, бросаясь мне в глаза крупным планом.
Я не могла удержать свой пристальный взгляд, который изучал его лицо, карие, мендалевидные глаза и веснушки под ними, плавно опускающиеся к горбинке носа. Захотелось провести пальцем по его коже.
— Я тебе нравлюсь? — неожиданно спросил Давид, и моё лицо залилось розовой краской.
Он не ошибся, но неужели это было так очевидно, подумала я.
— Нет, — ответила я ему, осознавая, что теперь никуда не денусь.
— Я не верю, — настоял на своём. — Ты слишком подозрительная. Если хочешь скрыть свои чувства, надо стараться лучше.
— Ты глупец? — тихо напала я на него, но он лишь улыбался, внимательно выслушивая мои жалкие попытки уйти от темы. — Если бы ты нравился мне, зачем мне было приглашать Климента на свидание? Ради развлечения, что ли?
— Почему? — Ему было смешно. — Чтобы насолить мне. Но я не думаю, что ты на самом деле это сделаешь.
— Могу, — заявила я уверенно. — Не веришь?
— Не верю. Климент тебе не пара, и ты прекрасно это знаешь.
— Дети, не хотите ли выйти погулять? — предложил Альберт, прерывая нашу беседу. — На площади сейчас людно, идите, развейтесь.
Я посмотрела на маму, и она кивнула одобрительно. Я поняла, что гости хотят развлечений не для нашего несовершеннолетнего поколения. Я улыбнулась ей в ответ, убеждая себя в том, что с ней все будет в порядке. Как сказал Давид, с ней был мой отчим, и он не позволил бы никому обидеть свою жену. Но даже при этом мне было трудно покинуть стол, следуя за сводным братом.
Он обернулся и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, брови сводились к переносице. Губы замерли, словно сейчас с них должны были сорваться серьёзные слова. Я не могла пошевелиться, ожидая хоть одного из них в ответ на моё молчание.
— Ника! — обратился он ко мне с ноткой дрожи в своём голосе. — Не ходи на свидание. Ни с кем.
Ему стало страшно? Он испугался, что я действительно пойду? Приревновал? Не могла поверить в свои и его чувства. Как же мне было больно слушать это и все равно игнорировать Давида. Он не заслуживал такого, и я не заслуживала страдать.
Время тянулось долгими минутами. Между нами что-то произошло. И если это была точка, на которой можно было расходиться или навсегда принять друг друга, то я сделала из неё запятую. Зачем? Ведь я не хотела этого, но мой внутренний голос продолжал лепетать о том, что ещё не время.
Когда я должна была стать счастливой? Когда я должна была простить Давида и навсегда закрыть двери в своём сердце для Климента? Когда я должна была перестать мучить всех вокруг своими глупыми поступками?
Я уронила ответы на эти вопросы в снег, и они потерялись там. Прозрачные и чистые, они стали незаметными для моих глаз. Я винила себя за то, что не видела очевидного и упрямо шла на поводу своей гордости. И опять вопрос, который мучил меня всю дорогу до площади, где я не понимала, чем мы будем заниматься и о чем говорить, полез в голову: ради чего я продолжала играть?