Сердца под печатью

«Габриэль»

Когда Изабелла закричала — этот резкий, полный мучительной боли звук разрезал воздух гостиной — я почувствовал, как внутри меня что-то окончательно сдохло. Моё сердце просто перестало биться на долю секунды.

Видеть её такую — бледную, прижимающую руки к животу, где сейчас страдал мой ребенок... Это было хуже любой физической пытки. Хуже смерти.

Я смотрел на свои руки и ненавидел их. Эти руки когда-то обнимали её, а потом выставляли ее за дверь. Я — причина этой боли. Я — тот монстр, который довел её до больничной койки.

Сейчас, стоя в холодном, пропахшем хлоркой коридоре госпиталя, я прислонился затылком к ледяной стене.

Марта и Алекс вышли из палаты, одарив меня взглядами, полными такого презрения, что на их месте я бы сам себя пристрелил. Но мне было плевать на них. Мне было плевать на весь мир.

Я не уйду. Пусть вызывают наряды полиции, пусть заковывают меня в кандалы, пусть она сама проклинает меня каждое утро — я не сдвинусь с этого чертова места. Я буду стоять на коленях перед её дверью, выпрашивая прощения целую вечность, если это поможет ей хоть на йоту почувствовать себя в безопасности. Я стану её тенью, её щитом, её ковриком у порога. Только бы она дышала. Только бы малыш выжил.

В кармане брюк завибрировал телефон. Резкий, настойчивый звук ворвался в мой ад. Я достал его, едва видя экран из-за пелены перед глазами.

«ДЕД»

— Габриэль, какого черта? — голос деда в трубке звучал как рокот приближающегося шторма. — Почему твоя геолокация показывает Калифорнию? У тебя завтра подписание контракта в Нью-Йорке. Ты бросил дела и улетел на другой берег, даже не предупредив совет директоров? Что это за ребячество?

Я прижал телефон к уху, глядя на белую дверь палаты №302. В коридоре было пусто, только эхо моего тяжелого дыхания отражалось от стен.

— Контракты подождут, дед, — выдохнул я, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Я в Санта-Барбаре. В госпитале. Рядом с Изабеллой.

На том конце провода воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Я почти слышал, как старик на другом конце страны выпрямил спину в своем кожаном кресле.

— В больнице? — его голос мгновенно изменился. Исчезла властность, осталась только тревога. — Что произошло? Изабелла ранена? Или это из-за той аферистки, которую ты впустил в наш дом? Отвечай мне, Габриэль!

Я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодной стене. Признаваться в собственной низости перед человеком, который учил меня защищать семью любой ценой, было невыносимо.

— Это из-за меня, дед... Я довел её. Но это сейчас не главное, — я сделал глубокий вдох, готовясь произнести слова, которые изменят всё. — Поздравляю. У тебя скоро будет правнук... или правнучка. Изабелла беременна.

Я услышал, как на том конце провода что-то со звоном упало. Тишина длилась целую вечность. Дед, который всегда находил слова в любой ситуации, просто молчал.

— Правнук... — наконец прошептал он, и его голос дрогнул так, как никогда раньше. — Морелли... настоящий наследник. Боже мой, Габриэль, ты хоть понимаешь, что ты натворил, отпустив её?

В следующую секунду его голос снова обрел стальную силу:

— Так, слушай меня. Я сейчас же отдаю приказ готовить мой самолет. Через шесть часов я буду в Санта-Барбаре. Я соберу лучших врачей страны, я подниму на ноги всё побережье...

— Нет! — резко перебил я его. — Стой. Никуда не лети.

— Ты смеешь мне указывать? — взрыкнул старик.

— Дед, послушай меня внимательно, — я старался говорить твердо, несмотря на дрожь в руках. — Изе нужен абсолютный покой. Врач сказал: любой стресс, любое волнение — и мы их потеряем. Твой приезд, шум, охрана, семейные разборки... она этого не выдержит. Ей нужно знать, что здесь тихо. Понимаешь? Тихо.

Я услышал его тяжелое, прерывистое дыхание.

— Пожалуйста, — добавил я уже тише. — Ради малыша. Просто дай мне время всё исправить. Если ты приедешь сейчас, она может воспринять это как давление семьи Морелли. Она и так меня боится... не заставляй её бояться и тебя.

Дед молчал долго. Наконец, он выдохнул:

— Хорошо. Я остаюсь в Нью-Йорке. Но запомни, Габриэль: если с моей невесткой или с ребенком что-то случится из-за твоей неосторожности... не возвращайся. Ты мне больше не внук. Охраняй её. Спи под дверью, если нужно, но чтобы ни одна пылинка на неё не упала. Понял?

— Понял, — ответил я и сбросил вызов.

Я убрал телефон в карман и медленно сполз по стене на пол, прямо напротив её двери. Дед прав. Я буду сидеть здесь. Я буду её цербером. И я не сомкну глаз, пока не услышу, что она спит спокойно.

Коридор госпиталя погрузился в полумрак. Ночные лампы давали тусклый, синеватый свет, который делал стены еще более холодными.

Я сидел на жестком стуле прямо напротив двери палаты , не смыкая глаз. Каждые пятнадцать минут мимо проходила медсестра, бросая на меня сочувственные или подозрительные взгляды, но мне было плевать. Я превратился в камень. В часть этой стены.

В какой-то момент шум кондиционера затих, и в установившейся звенящей тишине я услышал звук. Тихий, прерывистый шепот.

Я замер, боясь даже дыхнуть. Я медленно поднялся, подошел к двери и прижался ухом к прохладному пластику. Сердце бухало в ребрах так сильно, что казалось, оно заглушит всё вокруг.

— ...всё будет хорошо, маленький мой, — раздался её голос. Он был таким слабым, таким надломленным, но в нем была нежность, от которой у меня перехватило горло. — Прости маму... прости, что я так разнервничалась. Мы сильные, правда? Мы справимся.

Я закрыл глаза, и горячая слеза скатилась по щеке, разбиваясь о воротник рубашки. Она говорила с ним. С моим сыном или дочерью. С крошечным существом, которое я едва не убил своим эгоизмом.

— Скоро приедет Марта, — продолжала Изабелла, и я представил, как она сейчас осторожно гладит живот поверх больничного одеяла. — Мы будем жить в нашем маленьком доме, смотреть на океан... Тебе там понравится. Там тихо. Там нет лжи. Там только мы.

«Там нет его», — закончил я за неё в своих мыслях. Каждое её слово было как удар ножом. Она планировала жизнь без меня. Она строила их будущее так, будто меня вообще не существовало. И она имела на это полное право.

— Спи, малыш... — прошептала она, и я услышал тихий всхлип. — Пожалуйста, только держись за меня. Не уходи. Ты — всё, что у меня осталось.

Я прислонился лбом к двери и зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли круги.

В этот момент я готов был отдать всё своё состояние, все компании, всю власть Морелли, лишь бы оказаться там, внутри.

Просто чтобы положить руку на её живот. Чтобы сказать этому ребенку: «Твой отец — идиот, но он будет защищать тебя до последнего вздоха».

Но я остался в коридоре. В тени. Там, где мне и было место.

— Я люблю тебя, — донеслось из-за двери последнее, почти неслышное признание.

Я сполз обратно на пол, обхватив голову руками. Я слышал, как она затихает, как её дыхание становится ровным — она засыпала.

А я сидел в пустом коридоре, глядя в темноту, и понимал: я не просто должен выпросить прощение. Я должен стать человеком, которого этот ребенок не будет стыдиться называть отцом.

Ночь в больничном коридоре тянулась целую вечность. Я сидел, привалившись спиной к холодной стене прямо у ее двери, и считал каждый удар своего сердца, который отдавался в висках тяжелым молотом.

Тишина госпиталя была фальшивой — ее нарушали только шаги медсестер в конце коридора и мерный, пугающий писк приборов за стеной.

Я не смыкал глаз. Я боялся, что если я провалюсь в сон хотя бы на минуту, нить, связывающая меня с ней, оборвется. Я вслушивался в каждый шорох, в каждое изменение ритма ее дыхания, которое едва угадывалось через тонкую перегородку.

В какой-то момент, когда предрассветные сумерки начали окрашивать коридор в мертвенно-серый цвет, я услышал звук. Тихий, почти невесомый, как шелест сухой листвы.

— Габриэль?.. — этот шепот заставил меня подскочить на месте, словно через меня пропустили электрический разряд.

Я замер, боясь пошевелиться. Неужели мне почудилось? Неужели это игры моего измученного разума?

— Габриэль... — снова этот голос, чуть громче. — Ты все еще там?

Я медленно поднялся. Ноги затекли, спину прошила резкая боль, но я этого не заметил. Я подошел к двери и прижался лбом к холодному пластику, боясь даже вдохнуть слишком громко. Мои пальцы коснулись ручки, но я не решался нажать на нее.

— Я здесь, Иза, — прохрипел я, и мой голос, сорванный за эту ночь, прозвучал чужим и надломленным. — Я здесь. Я никуда не уходил.

Я услышал шорох простыней. Она шевелилась там, совсем близко.

— Зайди... — едва слышно произнесла она.

Я толкнул дверь. В палате царил полумрак, разбавляемый лишь синеватым свечением мониторов. Изабелла лежала, повернув голову к двери. Ее глаза, огромные и темные на бледном лице, блестели в темноте. Она выглядела такой хрупкой под этим тонким больничным одеялом, что у меня перехватило горло.

Я сделал шаг внутрь, чувствуя себя неуклюжим зверем в этом стерильном храме ее боли. Остановился у края кровати, не смея присесть или коснуться ее.

— Ты не спал, — это не был вопрос. Она смотрела на мою мятую рубашку, на тени под глазами, которые, я уверен, делали меня похожим на мертвеца.

— Я не мог, — я сжал кулаки, чтобы она не видела, как дрожат мои руки. — Я слушал, как ты дышишь. Слушал, как ты говорила с ним... ночью.

Изабелла отвела взгляд на капельницу, и я увидел, как ее горло дернулось от тяжелого глотка.

— Ты слышал... — прошептала она.

— Каждое слово, — я опустился на край стула рядом с кроватью, чувствуя, как внутри всё разрывается от нежности и жгучего стыда.

— Прости меня, принцесса . Я знаю, что «прости» — это пустой звук после того, что я сотворил. Но я здесь не потому, что мне нужен наследник Морелли. Мне плевать на фамилию. Мне нужна ты. И я буду сидеть в этом коридоре, пока ты не выйдешь отсюда.

Я увидел, как ее рука, свободная от игл, медленно поползла по одеялу в мою сторону. Сердце в моей груди сделало кульбит и замерло.

Я замер, глядя на её тонкие пальцы. Она не коснулась меня — остановилась в паре сантиметров, и эта крошечная пропасть между нашей кожей казалась мне бесконечным каньоном. Я почти чувствовал тепло её руки, но не смел сократить это расстояние сам.

— Дедушка... — её голос был тихим, с хрипотцой от долгого молчания. — Ты ведь уже поговорил с ним? Ты рассказал ему о малыше?

Я горько усмехнулся, вспоминая наш ночной разговор со стариком Морелли.

— Рассказал, принцесса . Скрывать это от него было бы самоубийством, — я поправил рукав своей измятой рубашки, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Ты же знаешь нашего дона. Как только он услышал слово «правнук», у него едва не случился сердечный приступ от восторга. Он был готов немедленно поднять в воздух свой частный джет, собрать всех лучших акушеров и профессоров Америки и десантировать их прямо сюда, на крышу этого госпиталя.

Я замолчал, вспоминая, как рычал в трубку, сдерживая напор деда.

— Он хотел скупить всё побережье, лишь бы убедиться, что ты лежишь на самых лучших простынях в мире. Мне стоило огромных усилий убедить его, что тебе нужен покой, а не консилиум из пятидесяти врачей в твоей палате.

И тут случилось то, чего я не ожидал. Уголки её бледных губ дрогнули. Изабелла издала короткий, слабый звук — это был смех.

Искренний, почти невесомый, но в этой стерильной тишине он прозвучал для меня как самая прекрасная музыка во вселенной.

— В этом весь он... — прошептала она, и в её глазах на мгновение промелькнул тот самый свет, который я так боялся потерять навсегда.

— Вечно хочет решить всё силой и деньгами.

Её смех быстро угас, сменившись тяжелым вздохом, но лед в комнате немного подтаял. Я смотрел на неё, не отрываясь. Она смеялась. Несмотря на боль, несмотря на то, что я сделал, она всё еще могла находить в себе силы для этой мимолетной улыбки.

— Он очень ждет встречи, — добавил я тише, рискуя нарушить момент. — Но я сказал ему, что пока ты не скажешь «да», никто из Морелли не переступит порог этой больницы. Даже он.

Она снова посмотрела на свою руку, которая всё так же лежала в паре сантиметров от моей.

— Значит, ты теперь мой охранник от собственной семьи? — в её голосе послышалась слабая тень иронии.

Я смотрел на ее пальцы, замершие в паре сантиметров от моей кожи. Эта крошечная дистанция была мучительнее, чем тысячи миль, которые разделяли нас до этого. Я не смел шелохнуться, боясь спугнуть это хрупкое доверие, этот тихий смех, который еще эхом отдавался в моих ушах.

— Я буду кем угодно, Иза, — прошептал я, не сводя с нее глаз. — Твоим охранником, твоей тенью, твоим слугой. Кем скажешь. Лишь бы ты и он были в безопасности.

Она молчала долго, глядя на наши руки. А потом, медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, она сократила эти последние сантиметры. Ее пальцы — холодные, тонкие, с едва заметным следом от пластыря капельницы — коснулись моей ладони.

Меня будто током ударило. Я судорожно выдохнул, чувствуя, как в груди разливается невыносимое, щемящее тепло.

— Посиди со мной... — прошептала она, и ее пальцы чуть сильнее прижались к моей ладони. — Просто посиди здесь. Пока я не усну.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Я сидел в этом полумраке, баюкая ее руку в своей, и смотрел, как она медленно погружается в глубокий, целительный сон.

Впервые за эти недели ее лицо разгладилось, исчезла горькая складка у губ.

Рассвет за окном уже окончательно вступил в свои права, когда Изабелла глубоко вздохнула во сне и её пальцы чуть дрогнули в моей ладони. Я не спал. Я сидел в той же позе, боясь шевельнуться, боясь, что малейший звук разрушит этот мир, который мы только что начали восстанавливать из пепла.

Я осторожно, стараясь не разбудить её, высвободил руку. Мои суставы затекли, но я не чувствовал боли. У меня была цель.

Выйдя в коридор, я столкнулся с Мартой. Она несла пакет с больничной едой и выглядела так, будто готова была снова пойти в атаку.

— Она спит, Марта. Тихо, — прошептал я, останавливая её жестом. — Послушай... Алекс сказал, что она просила привезти её вещи из дома. Книгу, кашемировый плед, тот самый блокнот...

Марта подозрительно прищурилась.

— И что с того, Морелли? Я собиралась съездить за ними через час.

— Позволь это сделать мне, — я посмотрел ей прямо в глаза, и, кажется, впервые за всё время она увидела в моем взгляде не гордость, а мольбу. — Я знаю, где она хранит любимые закладки. Я знаю, какой именно плед ей нравится — тот, серый, который ты ей подарила. Я хочу привезти ей частичку дома. Настоящего дома.

Марта долго молчала, изучая моё лицо. Наконец, она неохотно протянула мне ключи от виллы.

— У тебя сорок минут, Габриэль. Если она проснется и расстроится, что тебя нет рядом — я тебе этого не прощу.

Я сорвался с места. Дорога до виллы заняла вечность, хотя я выжимал из мотора всё возможное. Забежав в дом, я на мгновение замер. Здесь всё пахло ею — легкий аромат лаванды и морского бриза.

Я собрал всё: её любимую книгу со смятыми уголками страниц, блокнот, в котором она, как я знал, записывала свои мысли о будущем, и тот самый кашемировый плед. Но на тумбочке я увидел кое-что еще — маленькую деревянную фигурку ангела, которую она купила на ярмарке давным-давно. Она всегда возила её с собой как талисман.

Когда я вернулся в палату, Изабелла только начала открывать глаза. Она выглядела растерянной, оглядывая стерильные стены.

— Марта?.. — тихо позвала она.

— Она скоро будет, — я подошел к кровати, стараясь дышать ровно. — Но я привез тебе кое-что.

Я разложил вещи на краю кровати. Увидев серый плед, она невольно протянула к нему руку. Но когда я поставил на тумбочку деревянного ангела, Изабелла замерла. Её глаза наполнились слезами, но на этот раз в них не было горечи.

— Ты вспомнил про него... — прошептала она, касаясь пальцами фигурки.

— Я помню всё, принцесса, — я присел на край стула, чувствуя, как между нами снова натягивается та самая невидимая нить.

— Каждую мелочь. Каждую твою привычку. Я привез тебе твой дом, раз ты пока не можешь в него вернуться.

Она притянула плед к себе, вдыхая его запах, и я увидел, как её плечи расслабились. Она больше не была в чужой, холодной больнице. Она была под защитой — моей и тех вещей, которые она любила.

Я смотрел, как она прижимает к себе этот старый кашемировый плед, и в груди щемило от осознания того, сколько боли я причинил этой хрупкой женщине.

— Спасибо, Габриэль, — тихо повторила она, и её пальцы, всё еще бледные, но уже не такие ледяные, осторожно накрыли мою ладонь. — Это... это именно то, что мне было нужно. Запах дома.

Я замер, боясь даже дышать. Её прикосновение было добровольным, осознанным. Это не было минутной слабостью ночного бреда — это было принятие.

Изабелла долго смотрела на наши соединенные руки, а потом её взгляд медленно переместился на живот, скрытый под слоями одеяла и серого пледа. Она не сказала ни слова, но она чуть сдвинула край пледа и положила свою свободную руку на округлость, которая теперь была центром нашей вселенной.

Она посмотрела на меня — открыто, с какой-то затаенной надеждой и немым приглашением. В её глазах не было вопроса, там было разрешение.

Моё сердце пропустило удар. Я понял. Без слов, без лишних жестов. Она предлагала мне то, о чем я не смел даже мечтать в самом смелом сне. Она предлагала мне встречу с нашим ребенком.

— Можно?.. — мой голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип.
Она ничего не ответила, лишь едва заметно кивнула, не отрывая от меня своих огромных глаз.

Я медленно, с таким трепетом, будто прикасаюсь к величайшей святыне мира, протянул руку. Мои пальцы дрожали так сильно, что мне пришлось на секунду зажмуриться, чтобы унять эту дрожь.

Когда моя ладонь наконец коснулась ткани её рубашки над тем местом, где билось маленькое сердце, я почувствовал, как по всему моему телу прошла мощная волна жара.

Сначала была тишина. Только тепло её тела и мерный ритм её дыхания. А потом...
Глухой, едва ощутимый, но отчетливый толчок. Прямо в центр моей ладони.

Я задохнулся. Мир вокруг перестал существовать. Не было больницы, не было Камиллы, не было прошлого. Были только мы втроем.

— Он... он толкнул меня, — прошептал я, и слезы, которые я сдерживал всю ночь, наконец хлынули из глаз. — Иза... он живой. Он там.

Я смотрел на неё сквозь пелену собственных слёз, не в силах отвести взгляда. Изабелла выглядела такой беззащитной и одновременно такой величественной в этом моменте. По её бледной щеке катилась одинокая, чистая слеза, оставляя влажную дорожку.

Я медленно, боясь нарушить это священное безмолвие, поднял свободную руку. Мои пальцы, еще недавно сжимавшие холодные стаканы с кофе и руль машины, теперь с бесконечной осторожностью коснулись её лица. Я вытер эту слезу большим пальцем, чувствуя её тепло, её жизнь.

— Он узнал тебя, — прошептала она, и её голос, хоть и дрожал, звучал уверенно. — Он почувствовал твою руку, Габриэль.

Я снова ощутил движение под своей ладонью — легкое, как взмах крыла бабочки, но для меня оно было мощнее любого грохота. Это была жизнь. Наша жизнь, которую я едва не разрушил собственными руками.

— Прости меня, — выдохнул я, прижимаясь лбом к краю её подушки, всё еще не убирая руки с её живота. — Я не заслужил этого. Ни тебя, ни его. Но клянусь... клянусь всем, что у меня осталось, что я больше никогда не дам вам повода усомниться во мне.

Изабелла не отстранилась. Напротив, она накрыла мою ладонь своей, прижимая её плотнее к себе, словно хотела, чтобы я почувствовал каждое движение малыша, каждую секунду этого единения.

— Я так боялась, — призналась она совсем тихо, закрывая глаза. — Боялась, что эта боль погубит его. Что ненависть, которую я чувствовала к тебе, отравит всё внутри. Но когда он толкается... я понимаю, что он выше всего этого. Он просто хочет жить. И он хочет, чтобы у него был отец.

Я поднял голову и встретился с её взглядом. В нем больше не было того обжигающего льда, который встретил меня на пороге виллы. Там была усталость, была тень прошлого, но была и надежда. Тонкая, как нить, но она была.

— Я буду рядом, Иза. Столько, сколько ты позволишь. Я сниму дом в пяти минутах отсюда, я буду привозить тебе всё, что ты захочешь, я заставлю весь мир вращаться вокруг этой палаты, пока врачи не скажут, что вы в безопасности.

Она слабо улыбнулась, и на этот раз её улыбка достигла глаз.

— Не нужно заставлять мир вращаться, Габриэль, — прошептала она. — Просто будь здесь. Этого достаточно.

В этот момент дверь тихо приоткрылась, и на пороге показалась Марта. Она замерла, увидев мою руку на животе Изабеллы и наши соединенные пальцы. Её лицо смягчилось лишь на мгновение, прежде чем она снова напустила на себя строгий вид.

— Доктор Эванс идет на обход, — объявила она, но в её голосе уже не было прежней стали. — Морелли, тебе лучше выйти на пару минут.

Я нехотя убрал руку, чувствуя, как в том месте, где была её кожа, мгновенно стало холодно. Я поднялся, поправил край кашемирового пледа, укрывая Изу получше.

— Я буду за дверью, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Я никуда не уйду.

Дверь в палату открылась, и вошел доктор Эванс. Он внимательно посмотрел на меня, потом на Изабеллу, и его взгляд задержался на кашемировом пледе и деревянном ангеле на тумбочке. Он ничего не сказал, но я заметил, как он удовлетворенно качнул головой, видя, что монитор показывает ровный, спокойный ритм её сердца.

— Ну что ж, миссис Морелли, — доктор подошел к кровати и начал изучать показатели на экране. — Ночь прошла на удивление тихо. Тонус матки значительно снизился, и динамика... я бы сказал, она превзошла мои ожидания.

Я затаил дыхание. Изабелла сжала край одеяла, глядя на врача с надеждой.

— Угроза всё еще есть, и я не буду лгать — риск преждевременных родов остается, — продолжал Эванс, поправляя очки. — Но держать вас в этих стенах, где всё напоминает о болезни, может быть не лучшим решением, если дома вам обеспечат надлежащий уход.

Я сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри всё напряглось от готовности действовать.

— Доктор, я организую всё. Лучшие медсестры, оборудование, круглосуточное наблюдение...

— Тише, мистер Морелли, — мягко осадил меня врач. — Ей не нужен госпиталь на дому. Ей нужен покой, отсутствие стресса и строгий постельный режим. Если вы гарантируете, что она не сделает ни одного лишнего шага и не прольет больше ни одной слезы из-за семейных драм — я разрешу выписку под мою личную ответственность.

Изабелла посмотрела на меня. В её взгляде был немой вопрос: «Сможешь ли ты сдержать это обещание?».

— Я гарантирую это своей жизнью, — ответил я, глядя ей прямо в глаза.

— Хорошо. Оформляем документы, — кивнул Эванс. — Но помните: при малейшей боли или малейшем скачке давления — вы возвращаетесь сюда немедленно.

Когда доктор вышел, в палате повисла тишина, но она уже не была гнетущей. Это была тишина нового начала.

— Ты слышала, принцесса? — я подошел ближе, чувствуя, как с плеч свалилась огромная скала. — Мы едем домой.

— Домой... — эхом отозвалась она, и в её голосе прозвучало сомнение. — Габриэль, на вилле сейчас Алекс и Марта. Я не хочу, чтобы вы...

— Я не буду с ними конфликтовать, — перебил я её, осторожно беря её руку. — Я сниму дом по соседству, чтобы быть рядом в любую секунду, но не мешать тебе. Или, если ты позволишь... я буду жить в гостевом крыле, чтобы просто знать, что ты за стеной. Я не претендую на твою спальню, Иза. Я просто хочу быть твоим щитом.

Она долго молчала, глядя на наши переплетенные пальцы.

— Хорошо, — наконец прошептала она. — Гостевое крыло. Но если я услышу хоть один ваш спор с Алексом — ты уедешь в отель. Договорились?

— Договорились, — я улыбнулся, и это была первая по-настоящему счастливая улыбка за последние месяцы.