Сердца под печатью

«Габриэль»

Я сидел в кабинете, уставившись в одну точку, когда вошел Алекс. Его голос звучал странно бодро — слишком бодро для человека, который еще утром пытался доказать мне, что я живу в коконе из лжи.

— Габриэль, старик Артур просто преобразился, — Алекс положил руку мне на плечо. — Услышал новости от Штерна и буквально ожил. Требует праздничный ужин. Говорит, что  подтверждение наследника Морелли — это единственный повод, ради которого он готов сбежать из больницы под расписку.

Я кивнул, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый, холодный ком. Дед рад. Семья празднует. Штерн подтвердил срок. Казалось бы, всё встало на свои места, но почему тогда мне хочется содрать с себя кожу?

— Ужин так ужин, — глухо отозвался я. — Пусть повара готовят лучшее, что у них есть.

Когда я зашел в спальню, Камилла уже была там. Она не просто «сияла» — она торжествовала. Страх, который сковывал её в машине по дороге в клинику, испарился, оставив место какому-то лихорадочному восторгу.

Она порхала по комнате, выбирая наряд, и её смех колокольчиком рассыпался по стенам, которые еще помнили тихую грацию Изабеллы.

— Габриэль! — она обернулась ко мне, прижимая к себе платье из тяжелого шелка цвета ночного океана. — Твой дедушка такой милый! Он прислал мне цветы и записку, что ждет не дождется вечера. Это будет наш лучший семейный ужин, правда?

Я смотрел на неё и видел незнакомку. Она надела свое самое красивое платье — облегающее, подчеркивающее её статус «будущей миссис Морелли». Она кружилась перед зеркалом, нанося последние штрихи макияжа, и её глаза горели триумфом.

Она верила, что победила. Она верила, что проверка Штерна — это её пропуск в вечность со мной.

— Ты выглядишь великолепно, Камилла, — произнес я, и мой собственный голос показался мне чужим. — Иди вниз. Я сейчас присоединюсь.

Я подождал, пока стук её каблуков затихнет в коридоре, и подошел к окну. Внизу, у подъезда, я увидел машину деда. Артур выходил из нее, опираясь на трость, но его спина была прямой как никогда. Рядом с ним стояли Алекс и Марта.

Они переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами было столько скрытой угрозы, что у меня по спине пробежал холодок.

Дед рад правнуку? Дед, который всю жизнь чуял фальшь за милю?

Я поправил запонки и глубоко вдохнул.

Внизу, в столовой, уже звенел хрусталь и разливалось дорогое вино. Камилла сидела во главе стола, сияя в своем самом красивом платье, не подозревая, что этот праздничный ужин — не начало её новой жизни, а декорация для финала, который подготовили люди, никогда не прощающие ошибок.

Стол в столовой пентхауса выглядел как произведение искусства. Тяжелый крахмальный лен, фамильное серебро Морелли и аромат запеченного ягненка с травами. Камилла сидела по правую руку от меня, и её шелковое платье цвета ночного океана переливалось в свете люстр. Она действительно сияла — так, как сияет человек, который только что прошел по краю пропасти и чудом удержался.

— Какой чудесный вечер, дедушка , — пропела она, изящно поднося бокал с водой к губам. — Мы так рады, что вам лучше. Габриэль места себе не находил эти недели.

Дед сидел во главе стола. Его лицо, обычно бледное и осунувшееся от болезни, сегодня приобрело странный, почти восковой румянец. Он медленно резал мясо, его нож с тихим скрежетом проходил по фарфору.

— Да, дорогая... — Артур поднял на неё взгляд своих выцветших, но по-прежнему острых глаз. — Справедливость — лучшее лекарство. Когда всё встает на свои места, сердце начинает биться ровнее.

Марта и Алекс сидели напротив нас. Они ели почти молча, обмениваясь короткими репликами о вине, но я чувствовал, как от них исходит электрическое напряжение. Марта то и дело поправляла салфетку, а Алекс точил взгляд о Камиллу, словно лезвие.

— Доктор Штерн просто волшебник, — продолжала Камилла, не замечая (или делая вид, что не замечает) сгущающихся туч. — Габриэль, ты видел малыша? Он такой активный! Двадцать пятая неделя — это уже настоящий человечек.

Я кивнул, ковыряя вилкой в тарелке. Еда казалась мне пеплом. Я смотрел на Камиллу — красивую, нарядную, уверенную в себе — и не мог отделаться от чувства, что нахожусь на поминках, а не на празднике.

Ужин подходил к концу. Официанты бесшумно убрали основные блюда. Наступила та самая пауза перед десертом, когда воздух в комнате вдруг стал густым, как патока.

Артур медленно отложил приборы. Он вытер губы салфеткой, сложил её идеальным квадратом и потянулся к своему бокалу с красным вином. Несмотря на запреты врачей, он плеснул себе совсем немного.

— Ну что ж, — голос деда прозвучал неожиданно громко в тишине столовой. — Прежде чем подадут сладкое, я хотел бы сказать несколько слов.

Камилла выпрямилась, на её лице застыла благостная, почти святая улыбка. Она ждала благословения. Она ждала, что сейчас патриарх рода официально признает её и её ребенка частью империи.

— Мы все сегодня собрались здесь, чтобы отпраздновать... правду, — Артур сделал ударение на этом слове. — Целый день Габриэль жил в неведении, мучаясь сомнениями. И вот, клиника, УЗИ, подтверждение срока... Двадцать пятая неделя. Какое магическое число, не правда ли, Камилла?

— Совершенно верно, дедушка, — кивнула она, и её глаза подозрительно заблестели от фальшивых слез радости.

— Но знаешь, что самое удивительное в нашей семье? — Дед обвел взглядом присутствующих. — Мы всегда ценили преданность. И когда я узнал, как сильно ты доверяешь своему французскому доктору... Дюбуа, кажется? Я был тронут. Настолько тронут, что попросил Алекса раздобыть одну маленькую вещь для моей коллекции.

Артур медленно полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда свой телефон.

— Камилла, дорогая, — дед улыбнулся, и в этой улыбке было столько яда, что хватило бы на целый полк. — Твой «доктор» прислал мне кое-что. Видимо, по ошибке. Или, может быть, по велению судьбы?

Он положил телефон на центр стола и нажал на кнопку воспроизведения сообщения.

— «Дорогой мой "Дюбуа", ты просто гений! Габриэль поверил в каждое слово...» — механический голос из динамика разрезал тишину столовой, как гильотина.

Я увидел, как улыбка Камиллы начала медленно сползать с её лица, обнажая серую, безжизненную кожу. Её пальцы, сжимавшие бокал, побелели.

— Продолжай слушать, Габриэль, — Делушка  посмотрел на меня с бесконечной печалью и яростью. — Там есть самое интересное. Про то, как скоро эта женщина станет «миссиси Морелли» благодаря ловкому трюку со Штерном, который, по её мнению, оказался таким же продажным, как и она сама.

Камилла попыталась встать, её стул с грохотом отодвинулся.

— Это... это какая-то ошибка! Это подделка! Габриэль! — она закричала, хватая меня за руку.

Но я уже не чувствовал её пальцев. Я смотрел на деда, на Марту, на Алекса... и на сообщение, которое всё еще светилось на экране.

— Двадцать пятая  неделя, — повторил я шепотом, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно умирает. — А на самом деле — четырнадцать.

Голос из динамика телефона еще вибрировал в воздухе, а в столовой воцарилась такая тишина, что было слышно, как догорают свечи. Камилла замерла, её рука все еще сжимала мой локоть, но теперь эта хватка казалась мне прикосновением мертвеца.

Я медленно опустил взгляд на её пальцы с безупречным маникюром. Те самые пальцы, которые так уверенно печатали сообщение о том, как легко я «поверил в каждое слово».

— Габриэль... — её голос превратился в сиплый шепот. — Это заговор. Марта и Алекс... они подделали это, они всегда меня ненавидели! Посмотри на меня, я же ношу твоего сына! Штерн же сказал...

Я медленно, почти брезгливо убрал её руку со своего плеча. Внутри меня не было ярости. Не было крика. Там была выжженная пустыня.

— Четырнадцать недель, — произнес я, и мой голос прозвучал так, будто я говорил из глубокого колодца. — А мы переспали  двадцать пять недель  назад.

Я поднял на неё глаза. В них не было слез — только холодное, беспощадное прозрение.

— Знаешь, что самое страшное, Камилла? — я заговорил тише, и от этого шепота она вжалась в спинку стула. — Мне сейчас даже не больно от того, что этот ребенок не мой. Мне плевать на твоего «Дюбуа» и на твои гонорары.

Я встал из-за стола, и мой стул скрежетнул по паркету, как нож по горлу.

— Мне тошно от того, что из-за этой дешевой, грязной постановки... из-за твоих фальшивых слез и «сложной беременности»... я позволил уйти женщине, которая была моей жизнью. Я предал Изабеллу. Я разбил ей сердце, защищая твою ложь. Я потерял её, потому что решил быть «благородным» по отношению к змее.

Я посмотрел на деда. Артур сидел, сцепив пальцы на набалдашнике трости, и в его глазах я видел горькое сочувствие. Он знал. Они все знали.

— Габриэль, любимый, выслушай... — Камилла попыталась вскочить, её красивое шелковое платье зацепилось за край стола, и послышался треск рвущейся ткани.

Символично. Её триумф превращался в лохмотья.

— Убирайся, — отрезал я.

— Что? Но куда я пойду? Ночь на дворе! Я... я плохо себя чувствую! — она снова включила актрису, хватаясь за живот.

— Марта, — я даже не посмотрел в сторону Камиллы. — Проследи, чтобы через десять минут в этом доме не осталось ни одной её вещи. Даже зубной щетки. Охрана выставит её за ворота пентхауса. Если она откажется идти сама — пусть выносят на руках. В самом платье.

Я развернулся и пошел к выходу из столовой.

— Габриэль! Ты не можешь так поступить! Я беременна! — визг Камиллы ударил в спину, но я даже не вздрогнул.

— Беременна. Но не от меня, — бросил я через плечо. — Иди к тому, кто «сыграл на славу». Моя ответственность закончилась в ту секунду, когда я нажал кнопку «Play» на телефоне деда.

Я вышел на балкон, тот самый, где вчера стоял Алекс. Ночной Нью-Йорк сиял миллионами огней, но я видел только одну точку на карте мира. Ту, где сейчас, под шум прибоя, спала Изабелла. Моя Изабелла, которую я выгнал из собственного сердца ради этого кошмара.

Я стоял на балконе, и ночной воздух Нью-Йорка казался мне ледяным, несмотря на лето. Дрожащими пальцами я достал из пачки сигарету — привычка. Щелчок зажигалки прозвучал в тишине как выстрел.

Первая затяжка обожгла легкие, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Там, под ребрами, словно ворочался раскаленный кусок свинца.
Я затянулся снова, глядя на огни города, которые расплывались перед глазами.

— Идиот... какой же я идиот, — прошептал я, выпуская густой дым.

Боль жгла не от того, что ребенок оказался не моим. Напротив, в глубине души я почувствовал дикое, почти постыдное облегчение, что эта женщина больше не имеет ко мне отношения. Жгло от осознания того, что я натворил.

Я вспомнил лицо Изы в тот день, когда она уходила. Её глаза, полные не слез, а какой-то застывшей, мертвой тишины. Я вспомнил, как она смотрела на меня, когда я заявлял ей о своем «долге» перед Камиллой. Я тогда думал, что поступаю как мужчина, как Морелли. А на деле — я просто предавал единственного человека, который любил меня по-настоящему.

Из глубины квартиры донесся истеричный крик Камиллы и властный голос Марты:

— В чемодан, я сказала! И это платье тоже забирай, оно тебе больше не по статусу!

Я закрыл глаза. Каждый звук, каждое напоминание о Камилле вызывало у меня тошноту.

Я снова вспомнил сообщение на автоответчике Изы. «Я ценю свой покой и тишину в этот период».

— Покой... — горько усмехнулся я, стряхивая пепел вниз. — Я лишил её покоя. Я растоптал её мир, а она... она просто ушла, не сказав ни слова в свое оправдание. Она слишком гордая, чтобы бороться с такой грязью, как Камилла. А я... я был слишком слеп, чтобы увидеть разницу между золотом и дешевой позолотой.

Сигарета догорела до самого фильтра, обжигая пальцы, но я не выбрасывал её. Мне нужна была эта боль, чтобы не сойти с ума от собственного ничтожества.

Я представил её там. В том самом белом платье, которое она так любила. Сияющую, как говорил Алекс. Но теперь это сияние было не для меня. Я сам погасил свет в своем доме.

Дверь на балкон скрипнула, но это был не Алекс. Тяжелый, размеренный стук трости о плитку заставил меня обернуться. Дед.

Артур стоял в проеме, кутаясь в кашемировое пальто, которое накинул поверх домашней одежды. Его лицо в свете луны казалось высеченным из камня, но в глазах больше не было той яростной искры, с которой он разоблачал Камиллу. Только усталость и вековая мудрость.

Я снова затянулся, чувствуя, как дым дерет горло.

— Бросил бы ты это, Габриэль, — тихо сказал он, подходя к перилам. — От этой гадости на душе чище не станет.

— На душе уже ничего не станет чище, дед, — я горько усмехнулся, глядя на тлеющий огонек сигареты. — Я... я такой идиот. Боже, какой же я непроходимый, слепой идиот.

Я ударил кулаком по мраморному поручню, и боль в руке на секунду заглушила ту, что жгла изнутри.

— Она ушла... Изабелла ушла, глядя мне в глаза, а я в это время думал о «благородстве». Я защищал бабу, которая торговала моим именем, как на базаре! Я выгнал единственную женщину, которая любила меня не за акции Морелли, а за то, что я просто есть.

Артур молчал, глядя на мерцающий горизонт. Он не перебивал, давая мне выплеснуть этот яд.

— Я ведь видел, дед. Видел, как она гаснет рядом со мной в последние дни. Видел, как она собирает чемодан. А я стоял и молчал, потому что Камилла плакала о своем «животе». Я променял живое сердце на пластиковую куклу. Как я мог быть таким слепым? Как я мог не почувствовать, что в словах Камиллы — фальшь, а в молчании Изы — крик о помощи?

Я закрыл глаза, и перед ними всплыл образ Изабеллы на той записи автоответчика. Её голос. Тихий. Наполненный чем-то, что я принял за холодность, а это была... защита. Она защищала себя от меня.

— Она меня не простит, — прошептал я, и голос мой сорвался. — И правильно сделает. Я бы сам себя не простил. Я уничтожил всё. Наш дом, нашу веру... я даже не знаю, захочет ли она вообще дышать со мной одним воздухом.

Артур наконец повернулся ко мне. Он положил свою сухую, тяжелую руку мне на плечо.

— Знаешь, Габриэль... Мужчина имеет право на ошибку. Но он не имеет права на трусость. Твоя ошибка была в том, что ты доверился не тому человеку. Твоя трусость будет в том, если ты сейчас останешься здесь оплакивать свою глупость.

Он сжал мое плечо удивительно крепко для своего возраста.

— Изабелла — женщина из редкой породы. Она не ищет мести, она ищет мира. И если она сейчас молчит — это не значит, что она тебя забыла. Это значит, что она ждет, когда ты наконец станешь тем Габриэлем, которого она полюбила. Тем, кто умеет отличать правду от подделки.

Я посмотрел на него, чувствуя, как внутри, сквозь жгучую боль, пробивается крошечный росток надежды.

— Думаешь, у меня есть шанс? — спросил я, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Шанс есть всегда, пока ты дышишь, — Артур едва заметно улыбнулся. — Но запомни: она не примет тебя старого. Того, кто верит слезам аферисток. Ей нужен мужчина, который придет и скажет: «Я всё знаю. Я виноват. И я больше никогда не отпущу твою руку».

Я крепко обнял деда, чувствуя костлявую, но всё еще надежную опору его плеча.

— Спасибо, дед. За то, что не дал мне окончательно ослепнуть, — выдохнул я, отстраняясь.

Артур лишь молча кивнул, его взгляд был тяжелым, но в нем промелькнуло одобрение.

Я развернулся и быстрым шагом направился в гостиную, где Алекс уже заканчивал какой-то разговор по телефону. Увидев меня, он сухо захлопнул крышку ноутбука.

— Алекс, — я подошел к нему вплотную. — Где она? Скажи мне адрес. Прямо сейчас.

Алекс медленно встал, засунул руки в карманы брюк и посмотрел на меня так, будто я был назойливым уличным торговцем.

— Нет, Габриэль. Я тебе ничего не скажу.

— Ты издеваешься? — я почувствовал, как внутри снова закипает ярость, но на этот раз бессильная. — Ты видел, что произошло! Камилла выставлена вон. Ложь раскрыта. Мне нужно к Изабелле!

— А ей нужно спокойствие, — отрезал Алекс.

— Пока Иза сама не скажет, что готова тебя видеть, я не выдам её координаты даже под дулом пистолета. Ты слишком долго верил не тем людям, Габриэль. Теперь тебе придется заслужить доверие тех, кого ты предал.

В этот момент двери лифта открылись, и в пентхаус вошла Марта. Она выглядела так, будто только что выиграла в лотерею: глаза блестели, а на губах играла та самая едкая усмешка, которую я раньше ненавидел, а теперь... теперь она казалась мне самой честной вещью в этом мире.

— О, посмотрите-ка, наш прозревший принц! — Марта картинно всплеснула руками, проходя мимо меня к бару. — Что, Габриэль, на вкус правда оказалась горше, чем детокс-смузи? Как там наша «двадцать первая неделя»? Еще не скучаешь по своей шелковой змее?

— Марта, не сейчас, — глухо бросил я, зажмурившись.

— Почему же «не сейчас»? Самое время! — она обернулась, пригубив бокал воды. — Ты ведь так гордился своей ответственностью. Так рыцарски защищал честь Камиллы, выставляя Изу за дверь. А теперь что? Хочешь приползти на коленях к вилле, адрес которой тебе никто не даст?

Я сглотнул ком в горле. Она имела право на каждый этот укол.

— Алекс, Марта... — я посмотрел на них обоих.

— Я знаю, что я натворил. Я знаю, что выгляжу в ваших глазах полным ничтожеством. И вы правы. Но если вы её друзья... если вы действительно хотите ей добра...

Я сделал шаг к Алексу.

— Передай ей только одно. Скажи, что с Камиллой всё кончено. Навсегда. Скажи, что я знаю правду. И что я не прошу прощения — я просто хочу, чтобы она дала мне шанс поговорить. Пять минут. Просто пять минут, чтобы я мог посмотреть ей в глаза.

Алекс посмотрел на Марту. Та на секунду перестала улыбаться, внимательно изучая мое лицо — ища в нем признаки очередной слабости или лжи.

— Передай ей, Алекс, — тихо добавил я. — Пожалуйста. Скажи, что я готов ждать столько, сколько потребуется. Хоть вечность.

Марта хмыкнула и поставила бокал на стол.

— Ну надо же, он выучил слово «пожалуйста». Растет на глазах.

Алекс тяжело вздохнул и достал телефон.

— Я передам твои слова. Но не жди, что она бросится паковать чемоданы обратно в Нью-Йорк. Изабелла научилась дышать без тебя, Габриэль. И, судя по всему, этот воздух ей очень нравится.

«Изабелла»

Я сидела на террасе, укутавшись в мягкий кашемировый кардиган. Ночной океан шумел где-то внизу, у подножия скал, и этот звук был единственным, что наполняло мою тишину. В руках я держала чашку с мятным чаем, прислушиваясь к едва уловимым толчкам внутри. Мой маленький секрет, мой центр вселенной, который рос вопреки всему хаосу, оставленному в Нью-Йорке.

Внезапно тишину разрезал звонок мобильного. На экране высветилось имя Марты. Я заколебалась, но всё же нажала на «принять».

— Алло, Иза? Дорогая, ты сидишь? Если нет — немедленно присядь, потому что новости стоят того, чтобы не упасть от восторга! — голос Марты так и брызгал искрами. Она явно была в ударе.

— Марта, успокойся, — я невольно улыбнулась, прикрывая глаза. — Что случилось?

— Случилось правосудие, деточка! Маски сброшены, змеи изгнаны, а наш «благородный рыцарь» Габриэль наконец-то прозрел! Ты бы видела этот цирк... Ваза, вода, подмена номера в телефоне — Алекс был просто гениален. Камилла заглотила наживку, как голодная акула, и сама привела Габриэля к Штерну.

Я затаила дыхание. Сердце предательски забилось быстрее, хотя я клялась себе, что мне всё равно.

— Штерн подтвердил, что её «двадцать пятая неделя» — это сказка для дурачков, — продолжала Марта, и я буквально видела, как она сейчас театрально размахивает руками.

— Там едва четырнадцать недель, Иза! Четырнадцать! Наш Габриэль полгода охранял чужое сокровище. А ужин... О, этот ужин ! Старик просто уничтожил её одной записью сообщения. Сейчас вещи этой девицы валяются на тротуаре перед пентхаусом. Справедливость восторжествовала в самом облегающем шелковом платье!

Я молчала, глядя на темную воду. Значит, всё закончилось. Ложь, которая разрушила мою жизнь, лопнула как мыльный пузырь. Но принесет ли это мне облегчение?

— Иза, ты тут? — голос Марты стал чуть тише, но в нем появилось ехидство. — Тут рядом стоит один... «прозревший». Выглядит так, будто его переехал грузовик с совестью. Курит одну за другой, мечется по комнате и умоляет Алекса выдать твой адрес.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Он просил передать тебе послание, — Марта сделала паузу, явно наслаждаясь моментом. — Сказал, что с Камиллой всё кончено. Навсегда. И что он не просит прощения — понимает, видимо, что за такое прощения не просят, — но хочет поговорить. Просит пять минут. Сказал, что готов ждать вечность.

Я закусила губу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Пять минут. Он хочет пять минут после того, как месяц  заставлял меня чувствовать себя лишней в его новой «правильной» жизни.

— Скажи ему... — я запнулась, поглаживая живот. — Скажи ему, что я слышала. Но мой покой сейчас стоит дороже, чем его пять минут. Я не готова, Марта. Пусть ждет своей вечности, если он так сказал.

— Ох, я так ему и передам! — в голосе Марты послышалось одобрение. — Пусть помучается. Это ему полезно для профилактики слепоты. Ты сильная, Иза. Отдыхай. А я прослежу, чтобы он не выломал дверь самолета по дороге к тебе.

Договорить я не успела. На том конце провода внезапно раздался грохот, какой-то шум, звон упавшего бокала и яростный, срывающийся крик, от которого у меня перехватило дыхание.

— Это Иза?! Дай мне трубку! Отдай, Марта! — голос Габриэля ворвался в мой вечер, как ураган. — Иза! Принцесса, это я! Не смей отключаться!

Я замерла, прижав телефон к уху так сильно, что стало больно. Я слышала возню, тяжелое дыхание и то, как он буквально вырывает телефон из рук Марты.

В его голосе была такая неприкрытая, дикая паника, какой я не слышала никогда за все годы нашей жизни.

— Изабелла! Умоляю тебя, не клади трубку! — теперь он кричал прямо в микрофон, задыхаясь. —Принцесса , я знаю, что не заслужил даже твоего вздоха. Я знаю, что я разрушил всё. Но я... я здесь. Я выжег всё, что стояло между нами. Пожалуйста... просто не молчи. Скажи, что ты жива. Скажи, что ты...

Я закрыла глаза, чувствуя, как слезы обжигают щеки. Этот голос... этот невыносимый, властный и одновременно жалкий голос, который я так надеялась забыть.

— Пожалуйста, любимая... просто выслушай! — он почти рыдал, и я слышала, как Алекс пытается оттащить его на заднем плане.

— Я выжег всё дотла! Я не прошу тебя возвращаться прямо сейчас, я просто хочу знать, что ты слышишь меня! Что ты не ненавидишь меня так сильно, как я сам себя ненавижу! Иза, не молчи! Скажи хоть слово! Я лечу к тебе, я уже в пути, я не остановлюсь, пока не увижу твои глаза!

Я слушала его крик, и мой живот отозвался резким, тревожным толчком. Малыш словно почувствовал этот хаос, долетающий через тысячи миль.

— Габриэль, — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал как шелест сухой листвы.
— Перестань кричать. Ты всегда слишком много кричал, когда нужно было просто слушать.

На том конце воцарилась мгновенная, звенящая тишина. Я слышала только его прерывистое, загнанное дыхание.

— Иза... — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что мне самой стало трудно дышать. — Ты здесь. Слава Богу, ты здесь...

Я слушала эту тишину, и она была тяжелее любого крика. В ней смешалось всё: его раскаяние, мой страх и пропасть, которую он вырыл между нами за эти месяцы.

— Габриэль, — прошептала я, и мой голос дрогнул, — ты услышал? Услышал, что я жива? Убедился? А теперь... верни телефон Марте. Немедленно.

— Иза, подожди! Не отключайся, я умоляю... — его голос снова сорвался на хрип, полный отчаяния. — Я не могу просто так... мне нужно знать...

— Ты ничего не можешь, Габриэль, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает холодная решимость. — Ты уже всё сделал. Ты выбрал «долг» перед ложью. Ты выбрал не меня. А теперь отдай телефон той, кто не предавал меня всё это время.

Я слышала в трубке тяжелую возню. Кажется, Алексу всё же удалось перехватить его руку. Послышался приглушенный мат, звук удара — видимо, Габриэль в бессилии ударил кулаком по стене — и, наконец, знакомое шуршание одежды.

— Алло? Иза? — голос Марты звучал запыхавшимся, но в нем слышалось торжество. — Прости, дорогая. Тут настоящий погром. Наш «бывший» совсем потерял голову. Кажется, он всерьез решил, что может просто выломать дверь в твою жизнь своим криком.

Я прижала свободную руку к животу, пытаясь успокоить участившийся пульс.
— Марта, присмотрите за ним — устало попросила я. —Чтобы не наделал ничего плохого . Я не хочу больше слышать этот шум. Если он действительно хочет что-то доказать — пусть делает это молча.

— О, не беспокойся, — хмыкнула Марта, и я услышала, как на заднем плане Габриэль всё еще пытается что-то выкрикнуть, но его голос удаляется.— Я присмотрю , ты отдыхай кушай хорошо я завтра позвоню тебе .

Я положила телефон на столик. Ветер с океана стал прохладнее. Габриэль знает правду. Он свободен. Но достаточно ли этого, чтобы я снова открыла дверь, которую заперла на столько замков?

Я посмотрела на звезды. Мой ребенок шевельнулся — легонько, почти незаметно.

— Твой папа проснулся, малыш, — прошептала я в пустоту. — Но слишком поздно.