Сердца под печатью

«Габриэль»

Я стоял у камина, сжимая в руке бокал с виски, который уже давно перестал приносить облегчение.

В этом пентхаусе, который когда-то был моим домом, а теперь превратился в декорацию для дешевой драмы, воздух стал слишком тяжелым.

Дверь лифта открылась, и вошли они. Алекс и Марта. Я ждал их возвращения из этой «поездки выходного дня» с затаенным страхом и безумной надеждой. Я знал, где они были. Я кожей чувствовал, что они дышали тем же воздухом, что и Изабелла.

Я ожидал ледяного молчания Алекса. Я ожидал, что Марта испепелит меня взглядом или, в лучшем случае, выльет на меня мой же виски за то, что я позволил Изе уйти. Но то, что произошло дальше, заставило меня напрячься всем телом.

— Габриэль, привет! — Марта прошагала в центр гостиной с какой-то пугающей, лучезарной улыбкой. — О, Камилла! Дорогая, ты сегодня выглядишь... как-то по-особенному. Сияешь!

Я чуть не выронил бокал. Камилла, сидевшая на диване и листавшая журнал, замерла, подозрительно прищурившись. Еще в пятницу Марта называла её «парижской выскочкой» прямо мне в лицо, а сегодня она почти ворковала.

— Спасибо, Марта, — настороженно ответила Камилла, прикрывая живот рукой — жест, который теперь вызывал у меня лишь глухое раздражение.

— Тебе нужно больше подушек, — Марта подлетела к ней и начала деловито поправлять спинку дивана. — На таком сроке спина — это просто катастрофа. Погоди, я сейчас принесу тебе воды, только комнатной температуры! Холодное вредно для микрофлоры малыша.

Я перевел взгляд на Алекса. Он стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на меня. В его глазах не было привычного сочувствия или осуждения. Там было что-то новое. Какое-то торжествующее спокойствие, от которого у меня по спине пробежал холод.

— Алекс, что происходит? — спросил я тихо, подойдя к нему. — С каких пор Марта стала личной акушеркой женщины, которую она хотела вышвырнуть с балкона?

— Люди меняются, Габриэль, — Алекс даже не моргнул. — Мы просто решили принять ситуацию. В конце концов, ребенок — это наследник. Мы хотим, чтобы всё было идеально.

Я не верил ни единому слову. Я знал их слишком долго. Марта не просто «приняла ситуацию» — она буквально обхаживала Камиллу, подвигая ей вазу с фруктами и расспрашивая о результатах последних анализов так детально, что Камилла начала заметно нервничать.

— Ой, Камилла, а твой врач... Жан-Поль, кажется? — Марта присела на край кофейного столика, заглядывая ей в глаза. — Он ведь лучший, да? Расскажи мне, что он говорит про шевеления? Это же такое чудо! Габриэль, ты слышал, как он толкается?

Камилла побледнела. Она начала что-то лепетать про «индивидуальные особенности организма», а Марта кивала с таким понимающим видом, будто сама только что родила тройню.

Эта внезапная забота была похожа на удушение шелком. Марта была слишком внимательна. Слишком заботлива. Каждое её слово звучало как скрытый вопрос, на который у Камиллы не было ответа.

— Они что-то знают, — пронеслось у меня в голове. — Они были у Изабеллы, и они что-то привезли оттуда.

Я посмотрел на Марту, которая в этот момент нежно похлопала Камиллу по руке, и почувствовал, как внутри всё сжалось. Эта «дружба» была самым опасным, что я видел в этом доме за последние годы.

Марта смотрела на живот Камиллы не с нежностью, а с каким-то исследовательским интересом, словно хирург перед важным разрезом.

— Габриэль, — Марта обернулась ко мне, и её улыбка стала еще шире. — Ты чего такой хмурый? У тебя скоро наследник, у нас с Алексом — свадьба. Жизнь прекрасна! Кстати,
Иза передавала привет , когда... она мне позвонит я передам что мы отлично проводим время .

Она подмигнула мне. МНЕ. Женщина, которая предана моей жене больше, чем самой себе.

В этот момент я понял: я нахожусь в эпицентре ловушки. И самое страшное, что я не знал, кто её расставил — та, что сидит на моем диване, или та, что сейчас молчит на берегу океана.

Я смотрел, как Марта заботливо — почти до тошноты — поправляет плед на ногах Камиллы. Камилла выглядела так, будто под этим пледом спрятана бомба, и она боится пошевелиться. В воздухе пентхауса пахло не домашним уютом, а формальдегидом и заговором.

— Алекс, выйдем на воздух? — я кивнул в сторону панорамного балкона, не дожидаясь ответа.

Мы вышли. Холодный ночной воздух Нью-Йорка ударил в лицо, немного прочищая мозги от парфюма Камиллы и странного поведения Марты.

Я достал пачку сигарет, протянул одну Алексу. Мы закурили в молчании, глядя на огни Таймс-сквер.

— Ты был у неё, — я не спрашивал, я утверждал. — Как она?

Алекс выпустил густую струю дыма, щурясь на огни большого города. Его спокойствие бесило меня больше, чем крики Камиллы.

— Она? — Алекс едва заметно усмехнулся. — Знаешь, Габриэль, я ожидал увидеть разбитую женщину. Думал, найду её в слезах или в ярости. Но Изабелла... она сияет. Я никогда не видел её такой. Она будто нашла какой-то внутренний источник света.

— Сияет? — я нервно затянулся. — После того, что произошло? После того, как я... как всё это...

— Именно, — Алекс повернулся ко мне, и в его взгляде промелькнуло что-то странное. — Она изменилась. Стала какой-то мягкой, но при этом непоколебимой. Знаешь, у неё сейчас такой период... особенный.
Изабелла... она сейчас в каком-то удивительном покое. Словно всё, что происходит здесь, в этом городе, в этой гостиной — это просто шум листвы за окном. Она стала какой-то... наполненной.

— Наполненной? — я горько усмехнулся, затягиваясь горьким дымом. — Наверное, планами по моему уничтожению в суде.

— Нет, — Алекс покачал головой. — Другим. Она сейчас очень внимательна к себе. Знаешь, она всегда жила на износ, литрами пила кофе, не спала ночами из-за отчетов. А теперь... теперь она бережет каждый свой вдох. Пьет только воду, много гуляет у океана. Она словно заново открывает ценность жизни. Той жизни, которая внутри... — он сделал паузу, — ...внутри её собственного мира. Она сейчас очень хрупкая и одновременно монолитная. Как природа, понимаешь?

Я нахмурился, не понимая, к чему он клонит. Его слова казались мне какой-то странной поэзией, которой не было места в нашем мире цифр и графиков.

— Хрупкая? Изабелла? — я покачал головой. — Она сталь, Алекс. Она просто выжидает.

— Ты не слышишь меня, друг, — Алекс сочувственно улыбнулся, глядя на мою сигарету. — Ты смотришь на фасад, а там внутри уже всё поменялось. Она расцвела так, как женщины расцветают только тогда, когда осознают свою истинную силу. Истинную ценность. Она сейчас... оберегает что-то очень важное. Что-то, что принадлежит только ей одной. И это «что-то» делает её неуязвимой для твоих ошибок.

— Она просто отдыхает от меня, — отрезал я, туша сигарету. — Это логично. Свобода ей к лицу.

Алекс вздохнул, бросив свой окурок в пепельницу.

— Свобода — это пустота, Габриэль. А Изабелла сейчас полна как никогда. Жаль, что ты ищешь правду там, где её имитируют, — он кивнул в сторону гостиной, где Марта продолжала ворковать над Камиллой, — и не видишь её там, где она тихая и настоящая.

Он похлопал меня по плечу и ушел в дом, оставив меня в недоумении. «Полна. Оберегает. Бережет каждый вдох». Я списал это на его привязанность к Изе. Я думал, он просто защищает её, подчеркивая, что она справляется без меня.

Я зашел в гостиную и увидел, как Марта подает Камилле стакан теплой воды с лимоном.

— Пей, дорогая, — ворковала Марта. — Тебе сейчас нельзя ничего лишнего. Чистота — это залог будущего.

Я смотрел на эту идиллию, и внутри росло странное, гнетущее чувство. Словно все в этой комнате знают правила игры, а я — единственный, кто даже не понимает, во что мы играем.

Я проводил взглядом Алекса, чувствуя, как его слова про «наполненность» Изабеллы оседают внутри липкой тревогой. Что-то в этом пазле не сходилось.

Марта заботливо поправляла край пледа на ногах Камиллы, а та застыла, натянутая как струна, явно не понимая, в какой момент мой самый преданный враг превратился в заботливую няньку.

— Марта, — я позвал её негромко, но властно. — Можно тебя на пару слов? В кабинет.

Марта лучезарно улыбнулась Камилле, похлопала её по руке — отчего ту заметно передернуло — и легко поднялась. Мы зашли в мой кабинет, и как только дверь захлопнулась, я сорвался.

— Что это за херня, Марта? — я обернулся к ней, даже не пытаясь скрыть раздражение. — В пятницу ты готова была её в порошок стереть, а сегодня ты бегаешь вокруг неё с подушками и лимонной водой. Ты думаешь, я идиот? Что ты задумала?

Марта ни на секунду не смутилась. Она подошла к окну, сложила руки на груди и посмотрела на меня с каким-то странным, почти философским спокойствием.

— Габриэль, успокойся. Никаких заговоров, — она мягко вздохнула. — Знаешь, поездка к Изабелле... она многое расставила по местам. Мы долго говорили. Иза сейчас в таком состоянии... она переосмыслила всё.

— И что именно она переосмыслила? — я прищурился, пытаясь уловить хоть тень фальши.

— Она сказала одну вещь, которая заставила меня замолчать, — Марта сделала паузу, глядя на меня в упор. — Она сказала, что этот ребенок — твоя кровь, Габриэль. Твой наследник. И она меньше всего на свете хотела бы, чтобы я или кто-то еще из её окружения строил козни против твоего ребенка. Она не хочет этой войны. Она хочет, чтобы в твоем доме было спокойно, раз уж ты сделал этот выбор.

У меня в груди что-то болезненно екнуло. Это было так похоже на Изу — её ледяное благородство, её способность подняться над грязью.

— Она так сказала? — мой голос прозвучал глухо. — Чтобы ты... заботилась о ребенке Камиллы?

— Она сказала, что жизнь — это высшая ценность. Любая жизнь, — Марта сделала едва заметный акцент на последнем слове, но я был слишком поглощен чувством вины, чтобы зацепиться за него. — Поэтому я решила: если Изабелла нашла в себе силы простить и принять этот факт, то кто я такая, чтобы продолжать эту вражду? Теперь я просто хочу помочь. Тебе, ей... будущему этого дома. В конце концов, Габриэль, детям нужна любовь, а не война в гостиной.
Она направилась к двери, но у самого порога обернулась.

— Иза сейчас очень... умиротворенная. Она словно осознала, что в жизни есть вещи поважнее наших корпоративных битв и измен. И я просто следую её примеру. Наливаю воду, поправляю подушки. Это меньшее, что я могу сделать для спокойствия в этом доме.

Она вышла, оставив меня в полном смятении. Каждое её слово звучало как истина, но всё моё нутро кричало о том, что за этим «милосердием» скрывается двойное дно. Изабелла заботится о ребенке Камиллы? Та, которую я предал?

Я сел за стол, обхватив голову руками. «Жизнь — это высшая ценность». В словах Марты было столько подтекста, что я начал тонуть в догадках.

Марта и Алекс ушли почти сразу после этого разговора, оставив после себя шлейф странного, стерильного спокойствия. Дверь лифта закрылась, и в пентхаусе воцарилась тишина, которая заложила уши.

Камилла всё еще сидела на диване, кутаясь в плед, который так заботливо поправляла Марта. Она выглядела бледной, почти испуганной.

— Габриэль... — тихо позвала она, протягивая ко мне руку. — Иди ко мне. Твои друзья сегодня были... очень шумными. Малыш разволновался из-за этого напряжения.

Я медленно подошел и сел на край кофейного столика напротив неё. В горле всё еще стоял ком от слов Марты об Изабелле. «Она переосмыслила... это твоя кровь... она не хочет войны». Каждое слово било под дых.

— Присядь рядом, — Камилла потянула меня за руку, заставляя переместиться на диван. — Побудь с нами. Ему нужно чувствовать твое тепло.

Она взяла мою ладонь и медленно, с каким-то торжественным выражением лица, положила её себе на живот. Я замер. Под тонкими пальцами ощущалась мягкая ткань домашнего платья, тепло её кожи, податливость... но ничего больше.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Я ждал того самого электрического разряда, о котором пишут в книгах и говорят в фильмах.

Ждал трепета, осознания, что там, под моей ладонью, пульсирует продолжение меня. Моя кровь. Мое будущее, ради которого я разрушил свое настоящее.
Но внутри была пустота. Глухая, бездонная тишина.

Я слегка надавил ладонью, вслушиваясь в свои ощущения. Ничего. Никакого отклика в сердце, никакого инстинктивного тепла.

Только странное чувство отчужденности, будто я приложил руку к подушке или к чему-то неодушевленному. В голове набатом стучали слова Алекса: «Изабелла сейчас полна как никогда... она оберегает что-то очень важное».

— Ты чувствуешь? — прошептала Камилла, заглядывая мне в глаза с надеждой. — Он затих, потому что ты рядом.

— Да... — соврал я, быстро убирая руку. Ладонь обожгло холодом, хотя в комнате было тепло. — Наверное, он спит.

Я встал, не в силах больше находиться в этой близости. Чувство вины перед Изабеллой смешалось с растущим, липким подозрением. Почему, когда я касаюсь Камиллы, я чувствую только тяжесть, а когда Алекс просто говорит о «сиянии» Изы, у меня перехватывает дыхание?

— Мне нужно поработать, Камилла. Слишком много дел в офисе, — я бросил это, уже направляясь к дверям кабинета, не оглядываясь.

Я заперся и прислонился спиной к двери. Моя рука всё еще помнила это странное ощущение «пустоты». Я посмотрел на свое отражение в темном окне.

«Где правда, Габриэль?» — спросил я себя. Если этот ребенок — мой долг, почему этот долг кажется мне непосильной ношей, а мысли о далекой, «сияющей» Изабелле — единственным спасением?

Я заперся в кабинете, и щелчок замка прозвучал как финальная точка в этом дне, полном недосказанности. Тишина здесь была другой — холодной, рабочей, лишенной того удушающего запаха ванили, который теперь преследовал Камиллу.

Я сел за стол и посмотрел на свои руки. Пальцы до сих пор помнили то странное ощущение от прикосновения к её животу.

Тепло, ткань, кожа... и пугающая тишина внутри. Никакой пульсации, никакого того самого «отклика», о котором твердила Камилла. Только пустота.

— Хватит, Габриэль. Ты просто параноик, — прошептал я себе, но рука уже сама потянулась к ящику её комода, который она временно занимала в моем гардеробном отсеке.

Я знал, что это низко. Я никогда не опускался до того, чтобы рыться в вещах женщины. Но слова Алекса о «настоящей правде» и внезапная святость Марты не давали мне дышать. Мне нужны были факты.

Медицинские карты, рецепты на витамины, хоть что-то, что подтвердило бы реальность этого ребенка.

Я начал искать. Осторожно, стараясь не нарушить идеальный порядок её вещей. Я проверил папки с документами, боковые карманы её сумок, даже косметичку. Я искал те самые бланки из парижской клиники, о которых она вскользь упоминала.
Ничего.

Ни одного медицинского заключения. Ни одного снимка УЗИ, который будущие матери обычно хранят на видном месте или хотя бы носят с собой. Ни одной баночки с витаминами для беременных — только её привычные добавки для сияния кожи и волос.

Я открыл нижний ящик, где лежали её личные записи. Мое сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Я ожидал найти там тайный дневник или счета от пластических хирургов, но находил лишь чеки из бутиков и рекламные буклеты детских колясок.

Она была чиста. Слишком чиста.

Я бессильно опустился на пол прямо у открытого ящика. Если она лжет, то делает это на уровне профессионального шпиона. А если она говорит правду... то почему я чувствую себя так, будто меня заживо замуровывают в склепе?

Я вспомнил лицо Изабеллы в наш последний вечер. Её глаза — сухие, полные невыносимой боли и достоинства. Марта сказала, что Иза «переосмыслила» всё и просит не воевать с моим ребенком.

«Изабелла не стала бы защищать чужую ложь», — пронеслось у меня в голове. — «Она слишком гордая для этого».

Значит, ребенок Камиллы — правда? А мое отсутствие чувств — просто следствие того, что я перестал быть человеком в тот день, когда Иза вышла за дверь?

Я закрыл ящик и вернулся за стол. В пентхаусе было тихо. В кабинете было тихо. Но в моей голове кричал голос Алекса: «Она сейчас оберегает что-то очень важное. То, что принадлежит только ей одной».

Я открыл ноутбук и дрожащими пальцами ввел в поиске: «На каком сроке отец начинает чувствовать связь с ребенком?». Экран замигал, выдавая сотни ссылок, но ни одна из них не могла ответить на главный вопрос: почему я чувствую жизнь там, где её нет — в воспоминаниях об Изабелле, и не чувствую её здесь, под собственной крышей?

Тишина в кабинете стала невыносимой. Я смотрел на пустой экран ноутбука, а в голове набатом стучали слова Алекса: «Она наполнилась смыслом. Настоящим».

Пальцы, которыми я только что бесплодно рылся в вещах Камиллы, дрожали. Я чувствовал себя последним мерзавцем — шпионом в собственном доме, чужаком для женщины, которая якобы носит моего ребенка, и изгнанником из жизни той, которую я действительно любил.

Я достал телефон. Экран обожег глаза яркостью. Контакт «принцесса » был в самом верху списка последних вызовов, хотя последний раз мы говорили... в тот день, когда мир рухнул.

Я знал, что сейчас в Европе глубокая ночь. Знал, что она, скорее всего, спит под шум океана, о котором рассказывал Алекс. Но потребность услышать хотя бы её дыхание, убедиться, что она существует в реальности, а не в моих галлюцинациях, была сильнее здравого смысла.

Я нажал на вызов, затаив дыхание. Сердце колотилось в горле, заглушая шум кондиционера в кабинете. Один гудок, второй... Я уже приготовил слова, репетировал извинение, представлял её сонный, чуть хриплый голос, который всегда действовал на меня как успокоительное.

Но вместо живого голоса в трубке раздался щелчок, и сухой, механический звук автоответчика прорезал тишину:

— «Здравствуйте. Вы позвонили Изабелле Морелли. В данный момент я недоступна для звонков. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала или свяжитесь с моим секретарем по рабочим вопросам. Я ценю свой покой и тишину в этот период, надеюсь на ваше понимание».

Пип.

Я замер, прижав телефон к уху. Это было не старое сообщение. Это был новый голос — спокойный, размеренный, какой-то непривычно глубокий.

Я замер, прижав телефон к уху. В этом механическом «Пип» было столько окончательности, что у меня перехватило дыхание. Я не искал скрытых смыслов, не строил математических теорий. Я просто... я просто умирал от жажды по её голосу. И этот новый, спокойный, глубокий тембр на записи ударил меня сильнее, чем любая пощечина.

Я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу.

— Иза... — мой голос прозвучал как надтреснутый шепот. — Я знаю, ты не возьмешь трубку. И, наверное, это самое правильное, что ты можешь сделать. Я просто... я не мог больше дышать в этой тишине.

Я замолчал на секунду, слушая собственное тяжелое дыхание, которое записывал микрофон.

— Сегодня здесь были Алекс и Марта. Они говорят, что ты сияешь. Что ты нашла какой-то свой мир, где тебе спокойно. А я... я стою посреди нашего пентхауса и чувствую себя призраком. Камилла просила меня коснуться её живота, Иза. Она хотела, чтобы я почувствовал... нашего ребенка. Но там ничего нет. Только пустота. Холодная, глухая пустота. Мои руки словно онемели.

Я сглотнул ком, вставший в горле. В голове крутились слова Алекса о её «наполненности», но я списывал это на её гордость, на её умение воскресать из пепла.

— Я просто хотел услышать тебя. Убедиться, что ты существуешь, что ты где-то там дышишь этим морским воздухом. Алекс сказал, что ты бережешь каждый свой вдох. Береги его, Иза. Светись. Сияй. Если этот покой — цена твоего счастья без меня, то я готов заплатить её. Я просто... я просто очень по тебе скучаю. Каждой клеткой. Даже той, что должна сейчас принадлежать другому ребенку.

Я нажал «отбой». Телефон выскользнул из пальцев и глухо упал на ворсистый ковер.

В кабинете стало пугающе тихо. Слова из её сообщения — «ценю свой покой в этот период» — продолжали звучать в моих ушах. Я думал, это период её реабилитации после нашего разрыва. Период, когда она учится жить заново.

«Артур Морелли»

Запах больничных антисептиков и мерное пиканье кардиомонитора стали моим миром на последние недели. Я лежал на этих накрахмаленных простынях, чувствуя себя старым львом, запертым в клетке, пока в моих владениях хозяйничали гиены.

Габриэль — идиот. Влюбленный, ослепленный чувством вины идиот. Он всегда был слишком правильным, слишком «рыцарем», и именно это его погубило.

Дверь палаты тихо скрипнула. Я приоткрыл один глаз. Алекс. Единственный человек в этой компании, у которого яйца сделаны из того же металла, что и мои.

Он сел на край стула, выглядя так, будто не спал трое суток. Его вид мне понравился. Значит, рыл землю.

— Ну? — прохрипел я, не тратя силы на приветствия. — Что притащил на хвосте?

Алекс оглянулся на дверь, наклонился ближе и выложил на одеяло тонкую папку.

— Доктор Жан-Поль Дюбуа, — тихо произнес он. — Реальный человек. Светило гинекологии в Париже. Клиника существует, счета оплачивались с личной карты Камиллы.

Я почувствовал, как внутри закипает глухая ярость. Неужели эта девка переиграла нас всех?

— Но есть нестыковки, — Алекс прищурился.

— Я просмотрел график конференций Дюбуа. В те дни, когда Камилла якобы была у него на приеме в прошлом месяце, он выступал в Токио. А записи в журнале клиники сделаны задним числом. Кто-то в регистратуре очень хорошо подмазан.

Я криво усмехнулся. Мое сердце, вопреки прогнозам врачей, забилось бодрее.

— Значит, бумажки у неё настоящие, а ребенок — фантом, — я закашлялся, но жестом остановил Алекса, потянувшегося за водой. — Нам не нужны его отчеты. Нам нужно её тело. В кресле нашего врача.

— В этом и проблема, — Алекс вздохнул. — Она вцепилась в этого Дюбуа как клещ. Твердит Габриэлю, что только он знает историю её «сложной» беременности. Габриэль, в своем порыве благородства, запретил нам давить на неё. Он боится выкидыша.

Я сжал кулак, чувствуя, как трубки капельницы впиваются в кожу.

— Боится выкидыша того, чего нет? — я сплюнул. — Послушай меня, Алекс. Нам нужен повод. Габриэль не должен ничего подозревать. Мы должны заставить её испугаться.

Я посмотрел на монитор, следя за ровной линией пульса. План созревал мгновенно.

— Камилла — трусиха. Она играет роль, пока сцена освещена. Нам нужно устроить ей «кризис». Марта там воркует над ней? Пусть продолжает. Пусть «случайно» найдет у неё симптомы, от которых у любой беременной волосы встанут дыбом. Легкое недомогание, «странный» цвет лица... Нам нужно, чтобы она сама, в панике, согласилась на осмотр здесь, в Нью-Йорке.

— И у нас должен быть наготове наш человек, — добавил Алекс, понимая меня с полуслова.

— Доктор Штерн. Он предан семье Морелли тридцать лет. Его она не купит.

— Именно. Подготовь всё. Штерн должен ждать звонка в любую минуту. И скажи Марте... пусть добавит в свою «заботу» немного яда. Пусть Камилла начнет сомневаться в собственном здоровье. Мы загоним эту крысу в угол, Алекс. И когда Штерн скажет Габриэлю, что его «наследник» — это просто подушка или не его ... вот тогда я наконец-то смогу выйти из этой чертовой больницы.

Я закрыл глаза, чувствуя прилив сил.

Габриэль думает, что он спасает семью. Он не знает, что настоящая семья — та, что сейчас прячется на вилле у океана, — защищена.

— Иди, — бросил я. — И не смей провалиться. Если она не окажется на осмотре до конца недели, я сам выпишусь и вытрясу из неё эту правду.

«Марта»

Я стояла посреди гостиной пентхауса Морелли, поправляя воображаемую складку на своем безупречном жакете. В воздухе пахло дорогим парфюмом, новой мебелью и... страхом. О да, Камилла боялась. Я чувствовала этот запах за версту, как акула чувствует кровь в океане.

Операция «Троянский конь» официально вступила в активную фазу.

Алекс стоял чуть позади меня, изображая покорного секретаря с папкой документов, но я видела, как напряжены его плечи. Мы оба знали: одно неверное движение, один косой взгляд — и Габриэль, этот влюбленный идиот, вышвырнет нас отсюда до того, как мы успеем произнести первое «ой».

— Камилла, дорогая! — я впорхнула в центр комнаты, сияя улыбкой, от которой у любого нормального человека свело бы челюсть. — Я просто не могла проехать мимо! Всю ночь не спала, думала о тебе. Привезла тебе детокс-смузи из пророщенной пшеницы и семян чиа. Это именно то, что нужно твоему... эм-м... организму на двадцать пятой неделе!

Я специально выделила эту цифру голосом. Шестой  месяц. Экватор. Время, когда ложь становится либо монолитной, либо начинает трещать по швам.

Камилла, сидевшая на диване в шелковом халате, выглядела так, будто предпочла бы выпить порцию мышьяка, чем мой смузи.

Габриэль стоял у панорамного окна с чашкой кофе, наблюдая за нами с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, пытающихся расшифровать иероглифы на ходу.

— Это очень... мило, Марта, — пробормотала она, косясь на зеленый стакан в моих руках так, словно там шевелилось что-то живое.

— Мило? Это жизненно важно! — я бесцеремонно присела рядом с ней на диван, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Взяла её за руку.

— Послушай, я заметила, что у тебя сегодня странный оттенок кожи. Такой... серовато-бледный. Алекс, ты видишь? Это же явный признак нехватки калия! А на двадцать пятой неделе, когда закладка органов уже завершена и начинается активный рост...

Я видела, как она дернулась. Моя психологическая атака, обильно политая «заботой», начала действовать. Я должна была заставить её нервничать так, чтобы она забыла, где оставила телефон. Чтобы её мысли путались, а пульс зашкаливал.

— Слушай, — я понизила голос до доверительного шепота, придвигаясь к ней вплотную, — я тут читала в одном медицинском блоге, что если на шестом  месяце нет легкой отечности щиколоток, это может быть признаком... — я замолчала, сделав испуганное лицо. — Боже, я не хочу тебя пугать. Давай-ка я налью тебе воды.

Я вскочила с дивана и, разыгрывая роль суетливой наседки, «случайно» задела локтем вазу с цветами, стоявшую на кофейном столике.

Трагедия в одном акте.

Вода хлынула прямо на журнальный столик, заливая её глянцевые журналы, пульт от телевизора и — бинго! — её смартфон, лежавший экраном вверх.

— Ой! Какая я неуклюжая! Кошмар! — запричитала я, хватая салфетки и начиная размазывать воду еще сильнее. — Камилла, хватай телефон, скорее, протри его! Габриэль, помоги мне с вазой! У нас тут потоп!

В этой суматохе, которую я создала с грацией раненого бегемота, Камилла в панике схватила телефон, вытерла его краем халата и, оглядевшись, отложила его на край тумбочки у входа, подальше от воды и моих «заботливых» рук. Габриэль, разумеется, бросился мне помогать, отвернувшись от дивана и от Камиллы.

Это был момент Алекса. Самый сакральный момент всей операции.

Я продолжала громко извиняться, суетиться и размахивать руками, буквально закрывая собой обзор для Габриэля и Камиллы. Я была стеной из фальшивого раскаяния.

Алекс, проходя мимо тумбочки с «забытой» папкой документов, на секунду скрыл телефон из виду. Всего одна секунда. Его пальцы двигались со скоростью карточного шулера в подпольном казино. Зайти в контакты. Найти «Доктор Дюбуа». Удалить настоящий парижский номер. Вписать номер нашего верного Штерна. И нажать «сохранить».

Через три секунды Алекс уже стоял у выхода на балкон, невозмутимо потирая ладони, словно просто стряхивал пыль.

— Всё в порядке, Марта, не переживай, — спокойно сказал он, поймав мой взгляд. Едва заметное движение век — и я поняла: дело сделано.

— Всего лишь немного воды. Камилла, телефон работает?

Она проверила экран, быстро нажала на кнопку блокировки, убедилась, что сенсор реагирует, и кивнула. Бедняжка. Она даже не подозревала, что её «парижский спаситель» только что эмигрировал в клинику на Манхэттене.

— Фух, напугала ты меня, — я снова уселась рядом с ней, ласково погладив её по плечу, отчего её передернуло. — Кстати, дорогая, раз уж твой доктор Дюбуа так далеко, может, стоит позвонить ему прямо сейчас? Узнать про этот странный цвет лица? Чисто для твоего спокойствия. Я настаиваю! Габриэль, ты согласен? Ей нельзя волноваться на двадцать пятой  неделе!

Я видела, как она замялась. Моя психологическая ловушка захлопнулась: я создала проблему (цвет лица), создала суету, в которой она потеряла контроль над телефоном, и теперь предлагала решение, от которого она не могла отказаться под тяжелым взглядом Габриэля.

Она начала набирать номер, а у меня внутри всё пело. Я знала, что на том конце провода её ждет Штерн, который за пять минут докажет, что её «двадцать пятая  неделя» — это самая наглая ложь в истории семьи Морелли.

Спектакль подходил к концу, и я была готова аплодировать в первом ряду.

Я наблюдала за ней, как кобра за кроликом. Камилла сидела, вцепившись в свой телефон, и я видела, как её мозг лихорадочно просчитывает ходы.

Моя «водная диверсия» и намеки на её нездоровый вид на двадцать первой неделе сделали свое дело — она была на грани паники.

— Ну же, дорогая, не тяни, — я мягко коснулась её плеча, наслаждаясь тем, как она вздрогнула. — Просто напиши своему доктору Дюбуа. Спроси, нормально ли это — такая бледность и отсутствие шевелений на пятом месяце? Пусть он назначит тебе внеплановый осмотр. Мы же все хотим, чтобы наследник Габриэля был в безопасности, верно?

Камилла бросила быстрый взгляд на Габриэля. Тот стоял неподвижно, сложив руки на груди. В его глазах читалась тяжелая, свинцовая решимость.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я напишу ему. Прямо сейчас.

Её пальцы быстро забегали по экрану. Она была уверена, что отправляет сообщение в Париж, своему доверенному «купленному» врачу. Она написала что-то вроде: «Доктор, у меня жалобы. Мои близкие настаивают на осмотре. Подтвердите, что всё в порядке, или скажите, куда мне подойти в Нью-Йорке для формальности».

Она нажала «отправить». Мы с Алексом обменялись коротким, почти незаметным взглядом. Через минуту телефон в её руках пискнул. Ответ пришел мгновенно.

Камилла открыла сообщение, и я увидела, как её лицо из бледного стало землистым.

— Что там? — Габриэль сделал шаг вперед.
— Он... он пишет, что на двадцать пятой неделе любые жалобы — это серьезно, — пролепетала она, глядя в экран расширенными от ужаса глазами.

— Пишет, что он как раз сейчас на связи со своим коллегой в Нью-Йорке... доктором Штерном. И что Штерн ждет меня через час на полное обследование с доплером.

Я едва не замурлыкала от удовольствия. Штерн сработал по высшему разряду.

— Вот и отлично! — Габриэль приподнял подбородок. — Собирайся. Я еду с тобой.

Камилла замерла. Этого в её сценарии точно не было.
— Нет-нет, Габриэль... — она попыталась выдавить улыбку, но та больше походила на судорогу. — Тебе не обязательно ехать. У тебя же важная встреча с советом директоров. Я съезжу сама, Марта меня проводит...

— Совет подождет, — отрезал Габриэль тоном, не терпящим возражений. — Речь идет о моем ребенке. Я хочу лично услышать, что всё идет по плану.

Камилла начала заметно оседать.

— Но... может, завтра? Мне нужно подготовиться, я чувствую себя не очень...

Тут в игру вступила я, подливая в этот костер целую канистру высокооктанового масла.

— Камилла, милая! — я всплеснула руками, изображая крайнюю степень тревоги. — Какое «завтра»? Если доктор Дюбуа — светило с мировым именем — говорит «сейчас», значит, каждая минута на счету! А вдруг это отслойка? Вдруг гипоксия? Габриэль, ты только посмотри на неё, она же едва на ногах стоит от волнения! Если ты не поедешь, она же там в обморок упадет от страха за малыша.

Я повернулась к Камилле и впилась в неё взглядом.

— Ты же не хочешь рисковать ребенком Габриэля только потому, что тебе лень ехать в клинику, дорогая? Это было бы очень... странно. Почти подозрительно.

Камилла поняла: она загнана в угол. Весь мир вокруг неё сжался до размеров кабинета доктора Штерна. Если она сейчас откажется
— Габриэль всё поймет. Если поедет — у неё остается призрачный шанс как-то выкрутиться на месте.

— Хорошо, — прошептала она, поднимаясь с дивана. — Раз ты настаиваешь... Едем.

— Алекс, — бросил Габриэль, не оборачиваясь. — Подгони машину к подъезду.

Я смотрела, как Камилла идет переодеваться, едва переставляя ноги. Она выглядела как осужденный, идущий на эшафот. Я поправила жакет и подмигнула своему отражению в зеркале.

— Ну что, Габриэль, — пропела я вслед. — Едем встречать правду. На двадцать пятой неделе... это будет незабываемо.

«Габриэль»

Я сидел за рулем своего «Майбах», сжимая кожаный руль чуть крепче, чем следовало бы.

Рядом со мной, вжавшись в пассажирское кресло, сидела Камилла. Она смотрела в окно на мелькающий за стеклом Нью-Йорк, но я видел, как бешено пульсирует вена на её тонкой шее.

Я не идиот. Я видел этот спектакль в гостиной от начала и до конца. Видел фальшивую заботу Марты, видел, как Алекс «случайно» оказался рядом с её телефоном после того, как ваза превратилась в фонтан.

Я знал их слишком долго, чтобы не заметить, когда эти двое затевают интригу.

Но на этот раз я не собирался их останавливать.

Внутри меня росла холодная, расчетливая ярость. Не на Марту с Алексом — на саму ситуацию. Если они правы, и Камилла водит меня за нос... Если вся эта «ответственность», из-за которой я потерял Изабеллу, — просто карточный домик из лжи... Мне нужно было увидеть, как он рухнет. Своими глазами.

Я бросил короткий взгляд на Камиллу. Её пальцы судорожно перебирали край ремня безопасности. На двадцать первой неделе женщина должна светиться, как говорила Марта.

Она должна быть спокойной. А Камилла выглядела так, будто её везут на гильотину.

Я решил дожать её. Сыграть роль идеального, любящего отца до самого конца.

Я плавно убрал правую руку с руля и накрыл её ледяную ладонь своей. Камилла вздрогнула так, будто её ударило током, и медленно повернула ко мне лицо.

— Тише, — произнес я максимально мягким, обволакивающим голосом, от которого мне самому стало тошно. — Всё будет хорошо, Камилла. Не нервничай так, это вредно для ребенка.

Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса.

— Я просто... я переживаю, Габриэль. Вдруг доктор Дюбуа прав, и что-то не так?

— Доктор Штерн — лучший в своем деле, — я слегка сжал её пальцы, глядя прямо на дорогу. — Мы сейчас всё проверим. Знаешь... я ведь до сих пор не видел его так четко на экране. На двадцать пятой  неделе там уже всё видно: пальчики, личико... Говорят, на этом сроке они уже похожи на родителей.

Я сделал паузу, чувствуя, как её рука под моей стала влажной от пота.

— Я не могу дождаться, когда увижу его на мониторе, — продолжал я, вкладывая в голос максимум «предвкушения». — Хочу увидеть, как он шевелится. Хочу убедиться, что мой наследник в порядке. Я рядом, Камилла. Я никуда не уйду из того кабинета, пока не увижу каждое его движение.

Я чувствовал, как её дыхание становится прерывистым. Мои слова о «наследнике» и «мониторе» били по ней сильнее, чем любые обвинения. Я загонял её в ловушку собственного вранья, окутывая его фальшивой любовью.

Если она лжет о сроке, если она лжет о том, чей это ребенок — Штерн разрежет эту ложь скальпелем своего ультразвука через десять минут.

— Мы приехали, — сухо бросил я, сворачивая на парковку клиники.

Я вышел из машины, обошел её и галантно открыл перед ней дверь, протягивая руку. Камилла смотрела на вход в клинику так, словно это были врата в ад.

— Идем, дорогая, — я улыбнулся ей, но глаза мои оставались холодными. — Пора познакомиться с нашим малышом поближе.

Мы вошли в кабинет доктора Штерна. Запах антисептика и приглушенный свет создавали атмосферу святилища, где ложь должна была рассыпаться в прах. Камилла шла так, словно под ногами был тонкий лед, а я... я держал её под локоть, исполняя роль заботливого отца с пугающей точностью.

Штерн встретил нас коротким кивком. Его лицо было непроницаемым, как скала. Он не смотрел на меня, не подмигивал Марте, которая вместе с Алексом уже «случайно» оказалась в приемной. Он просто был врачом.

— Ложитесь, Камилла, — сухо произнес он, указывая на кушетку. — Снимите украшения, освободите живот.

Я встал у изголовья, не выпуская её руки. Я чувствовал, как её пальцы леденеют. Мой взгляд был прикован к монитору. Я ждал.

Ждал того самого момента, когда цифры на экране перечеркнут её легенду о двадцать пятой неделе.

Штерн нанес холодный гель. Камилла вздрогнула и закрыла глаза. Я видел, как её губы беззвучно шевелятся — то ли молитва, то ли последнее прощание со своей схемой.

Датчик коснулся кожи. Послышался ритмичный, быстрый звук — стук сердца. Тук-тук, тук-тук. Живой. Настоящий.

Штерн начал водить прибором, замирая на определенных точках. Он измерял длину бедра, окружность головы, смотрел плаценту.

Я всматривался в серые пятна на экране, пытаясь понять: где здесь подвох? Где те самые « семнадцать недель» вместо двадцать пятой, о которых шептались Марта и Алекс?
Минута тянулась как вечность. Камилла не дышала.

Наконец, Штерн отложил датчик и вытер гель салфеткой. Он медленно повернулся к нам и поправил очки.

— Ну что ж, Габриэль, — голос доктора был ровным. — Можете выдохнуть. Ребенок развивается абсолютно нормально.
Сердцебиение ритмичное, кровоток в норме. На данном этапе — на двадцать пятой неделе — никаких отклонений я не вижу.

Я замер. В голове словно что-то коротнуло. Двадцать пятая неделя? Штерн подтвердил её слова? Наш верный, семейный врач, которого нельзя купить?

Камилла открыла глаза. Огромный, судорожный вздох облегчения вырвался из её груди. Она посмотрела на меня, и в её взгляде на секунду промелькнуло нечто... торжествующее. Почти безумное.

— Вы слышали, Габриэль? — прошептала она, и её голос окреп. — Всё хорошо. Наш малыш в порядке.

— Да, — выдавил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от непонятного когнитивного диссонанса. — Слышал.

— Можете идти, — Штерн уже что-то записывал в карту, не поднимая головы. — Камилла, продолжайте пить те витамины, что назначил ваш парижский коллега. Габриэль, берегите её. Ей нужен покой.

Мы вышли в холл. Марта и Алекс вскочили с кресел, их лица были бледными. Они ждали триумфа, ждали разоблачения, но увидели нас — Камиллу, которая буквально светилась, и меня, раздавленного этой «правдой».

— Ну что? — Марта подлетела ко мне, вглядываясь в лицо. — Что сказал Штерн?

Камилла опередила меня. Она подошла к Марте вплотную, поправила воротник своего платья и улыбнулась самой ядовитой улыбкой, которую я когда-либо видел.

— Всё прекрасно, Марта. Ровно двадцать пятая неделя. Доктор Штерн подтвердил каждое слово доктора Дюбуа. Спасибо за заботу, дорогая. Твой «детокс-смузи», видимо, действительно сотворил чудеса.

Она взяла меня под руку и потянула к выходу.

— Поедем домой, Габриэль? Я так устала от всех этих... подозрений.

Я шел к машине, чувствуя на спине испепеляющие взгляды Алекса и Марты. Что-то было не так. Глубоко внутри я чувствовал: Штерн не соврал, но и правду я не услышал.

Когда мы сели в машину , я снова посмотрел на Камиллу. Она сидела, гордо подняв голову.

«Марта»

Дверь за Габриэлем и Камиллой захлопнулась, и тишина в коридоре клиники стала почти осязаемой. Я чувствовала, как у меня под кожей искрит от ярости. Эта девка вышла отсюда с видом королевы-матери, а мой Габриэль... он выглядел так, будто ему только что зачитали смертный приговор, прикрытый «радостной вестью».

Я резко повернулась к Алексу. Его челюсти были сжаты так, что желваки ходили ходуном.

— В кабинет. Живо, — процедила я.

Мы ворвались к Штерну без стука. Старик сидел за столом, медленно протирая очки. На мониторе УЗИ всё еще застыло серое пятно — то самое, которое только что выдали за «двадцать пятую неделю».

— Штерн, какого дьявола?! — я ударила ладонью по его столу. — Ты что, ослеп? Или она тебе заплатила больше, чем стоит вся эта клиника? Ты только что подтвердил её ложь!

Штерн поднял на меня усталый взгляд и тяжело вздохнул. Он не выглядел как человек, который совершил предательство. Скорее как тот, кто только что заглянул в бездну.

— Марта, успокойся, — тихо сказал он. — Я врач, а не инквизитор. Я замерил плод. И да, я подтвердил «хорошее состояние». Но если ты хочешь знать правду...

Он развернул монитор к нам и ткнул пальцем в цифры в углу экрана, которые Габриэль в своем замешательстве просто не заметил.

— По всем параметрам — длине бедра, объему головы — там четырнадцать, от силы пятнадцать недель. Понимаешь? Она на четвертом месяце, а не на шестом. Ребенок здоров, но он зачат намного позже.

— Так почему ты не сказал это Габриэлю?! — прорычал Алекс, делая шаг вперед.

— Потому что юридически я не имею права выносить вердикт об отцовстве на основе одного замера УЗИ, когда пациентка предоставляет документы от другого лицензированного врача, — Штерн покачал головой.

— Она принесла выписки Дюбуа. Если я сейчас заявлю, что Дюбуа — лжец, она засудит меня и клинику до того, как Габриэль доедет до дома. Мне нужны прямые доказательства, генетика...

В этот момент на столе Штерна завибрировал его личный смартфон. Тот самый, номер которого Алекс вшил в контакты Камиллы под именем «Дюбуа».

Мы все трое замерли, глядя на вспыхнувший экран. Пришло сообщение.

Я подалась вперед, бесцеремонно схватила телефон и прочитала вслух. Мой голос дрожал от смеси отвращения и триумфа:

«Дорогой мой "Дюбуа", ты просто гений! Габриэль поверил в каждое слово. Твой "друг" Штерн сыграл на славу, я даже сама чуть не поверила в эти 25 неделю. Совсем скоро я стану миссис Морелли, и твой гонорар удвоится. Жди перевода»

В кабинете повисла мертвая тишина. Я медленно положила телефон обратно на стол.

— Она думает, что Штерн — его подкупленный сообщник, — я посмотрела на Алекса. — Она думает, что всё это — часть её грандиозного плана.

Алекс криво усмехнулся, и в его глазах блеснул опасный огонек.

— Она только что сама подписала себе приговор. Это сообщение — не просто улика. Это чистосердечное признание.

— Штерн, — я повернулась к доктору, и моя улыбка теперь была по-настоящему хищной.

— Кажется, у нас появились те самые «прямые доказательства». Габриэль хотел увидеть ребенка? Что ж, теперь он увидит нечто гораздо более интересное.

Я выхватила свой телефон и начала набирать номер дедушки в больнице.

— Алло? Артур , просыпайтесь. У нас на крючке не просто рыба, у нас целая акула. И у нас есть её переписка с «французским врачом». Пора заканчивать этот цирк.

Мы с Алексом почти летели по больничным коридорам. В руках у меня была не просто папка с результатами УЗИ, а настоящая детонаторная чека от всей жизни Камиллы.

Мы ворвались в палату к Артуру, даже не дождавшись разрешения медсестры.

Старик сидел в кровати, обложенный подушками. Вид у него был паршивый, но глаза — эти старые, проницательные глаза Морелли — горели лихорадочным блеском.

— Ну? — прохрипел он, едва мы переступили порог. — Судя по вашим рожам, вы либо похоронили империю, либо нашли клад.

— Мы нашли не клад, Артур. Мы нашли её смертный приговор, — я бросила папку на его колени и вывела на экран своего телефона скриншот того самого сообщения, которое пришло на «подмененный» номер.

Артур медленно надел очки. Я видела, как его сухие губы шевелятся, пока он вчитывался в текст: «Габриэль поверил... твой друг сыграл на славу... совсем скоро я стану миссис Морелли».

Затем он посмотрел на заключение Штерна. Четырнадцать недель против двадцать пятой . Математика предательства.

И тут произошло то, чего врачи не могли добиться неделями. Артур выпрямился. Его плечи развернулись, а на бледных щеках проступил здоровый, злой румянец. Он словно расцвел на глазах, подпитываемый этой чистой, концентрированной правдой.

— Ха! — он коротко и сухо рассмеялся, и в этом звуке было больше силы, чем во всех его капельницах. — Глупая, жадная девка. Она думала, что может обвести вокруг пальца Морелли? Она думала, что Штерн — продажная шкура?

— Габриэль сейчас везет её домой как побежденный, — мрачно добавил Алекс. — Он раздавлен. Он думает, что всё это — истина, и теперь он окончательно связан обязательствами.

Артур ударил ладонью по одеялу.

— Нет. Сегодня этот балаган закроется. Алекс, звони в ресторан или вели поварам в пентхаусе готовить самый роскошный ужин в истории этой семьи. Мы устроим «семейное торжество» в честь «прекрасных новостей» из клиники.

— Ты хочешь сделать это сегодня? — я приподняла бровь. — Ты же еще слаб.

— Слаб? — Артур хищно оскалился. — Я никогда не чувствовал себя лучше. Я выпишусь под расписку через час. Я хочу лично видеть лицо своего внука, когда пелена упадет с его глаз. И я хочу видеть лицо этой змеи, когда она поймет, что её «французский врач» — это мы.

Он нажал на кнопку вызова медсестры.

— Девочка, неси мои вещи. И позови главврача. Скажи ему, что Морелли возвращается в строй.

Артур посмотрел на нас с Алексом.

— Напишите Габриэлю. Скажите, что деду стало лучше и он настаивает на ужине. Пусть Камилла наденет свое лучшее платье. Пусть сияет. Это будет последний вечер, когда она дышит воздухом нашего дома.

Я чувствовала, как внутри всё вибрирует от предвкушения. Вечер обещала быть великолепным. Грядет буря, и на этот раз она выметет из нашего дома всю грязь, освобождая место для той, кто действительно «сияет» на далекой вилле.

Кошечки 🐾🖤

Больше спойлеров, обсуждений и фото персонажей вы можете найти в моём тгк Romelia_books 📖✨

Там я делюсь атмосферой истории, мыслями и тем, что не всегда попадает в главы 👀🖤