Сердца под печатью

«Габриэль»

Вечер в Нью-Йорке выдался душным, тяжелым, как и всё, что происходило в моей жизни последние дни.

Я стоял в прихожей пентхауса, застегивая пиджак, когда Камилла преградила мне путь. Она выглядела измученной, её ладонь привычно покоилась на животе, а в глазах стояли готовые пролиться слезы.

— Габриэль, куда ты? — прошептала она. — Малыш сегодня такой беспокойный... Мне страшно оставаться в этом номере одной. Здесь всё кажется чужим, холодным. Побудь со мной, закажем ужин, посмотрим что-нибудь...

— Мне нужен воздух, Камилла, — отрезал я, не глядя ей в глаза. — Я просто встречусь с Алексом. Это по делу. Не жди меня, ложись спать.

— Опять дела... — всхлипнула она, но я уже нажал кнопку вызова лифта.

Мне нужно было сбежать. Сбежать от её липкой заботы, от этого вечного напоминания о моей ошибке, от запаха её духов, который пытался вытеснить аромат Изы из этих стен.

Бар «Синий Лев» встретил меня привычным полумраком и запахом старого дерева. Алекс уже сидел в дальнем углу.

Перед ним стоял нетронутый стакан виски, а сам он выглядел так, будто не спал неделю.

Челюсти сжаты, взгляд тяжелый, направленный в одну точку.
Я опустился на стул напротив.

— Выглядишь паршиво, — вместо приветствия сказал я, жестом подзывая бармена.

Алекс медленно поднял на меня глаза. В них не было привычной деловой отстраненности. Там было что-то новое — смесь решимости и глубокого волнения.

— Мы оба выглядим не лучшим образом, Габриэль, — глухо ответил он. — Но я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать твои семейные руины.

Он замолчал, крутя стакан в руках. Я никогда не видел его таким напряженным. Алекс всегда был моей тенью, моей правой рукой, человеком из стали.

— Я решился, — вдруг произнес он. — Я собираюсь сделать Марте предложение.

Я замер со стаканом в руке. Новость ударила по мне сильнее, чем любой кризис в компании. Марта и Алекс... Я знал, что между ними есть искра, но предложение?

— Ты серьезно? — я поставил стакан на стол.
— Сейчас? Когда в компании черт знает что творится, когда Изабелла скрывается, а я...

— А ты разрушил свою жизнь, — жестко перебил меня Алекс. — Но я не хочу повторять твои ошибки. Глядя на то, как ты потерял Изу, я понял: время — это единственное, чего у нас нет. Я люблю её, Габриэль. По-настоящему. Она — единственное, что держит меня в здравом уме во всем этом хаосе.

Он подался вперед, и его голос стал тише, но тверже.

— Она — огонь, Габриэль. Она верная, она честная, она за Изу пойдет в огонь и воду. И я хочу быть тем, кто будет защищать её саму. Я куплю кольцо завтра.

Я смотрел на своего друга и чувствовал жгучий укол зависти. У него была ясность. У него была любовь, за которую стоило бороться. А у меня — гостевая комната с плачущей женщиной и жена, которая не хочет знать о моем существовании.

— Марта — непростой человек, Алекс, — наконец выдавил я. — Она предана Изе. Если ты станешь моим союзником в поисках жены, она тебя уничтожит.

— Я не собираюсь быть твоим союзником в шпионаже, — отрезал Алекс. — Моя личная жизнь не касается твоих разборок с Изабеллой. И если Марта скажет «да», я буду самым счастливым сукиным сыном в этом городе. Даже если мне придется уволиться из «Морелли».

— Удачи тебе, Алекс, — сказал я, чувствуя, как горечь подкатывает к горлу. — Хотя бы у кого-то из нас должно быть всё правильно.

Алекс долго молчал, рассматривая игру света в своем стакане, будто там был написан приговор.

— И как там твоя... — Алекс запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы как оскорбление, — та беременная?

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как виски обжигает горло.

— Плохо, Алекс. Она нервничает. Плачет. Говорит, что в отеле ей одиноко, что ребенку нужен отец рядом двадцать четыре часа в сутки. Завтра я перевожу её к себе. В пентхаус.

Алекс резко поставил стакан на стол. Стук дерева о дерево прозвучал как выстрел в тихом баре. Он медленно поднял на меня взгляд, и в нем не было ни капли дружеского сочувствия. Только холодная, кристально чистая ярость.

— Ты полный идиот, Габриэль, — выплюнул он, даже не пытаясь смягчить тон. — Настоящий, клинический идиот.

Я вспыхнул.

— У меня нет выбора! Она носит моего сына! Ты сам только что говорил о любви к Марте, о защите семьи...

— Не смей сравнивать это, — прорычал Алекс, подавшись вперед так, что наши лица разделяли считанные сантиметры. — Я говорю о женщине, которая стоит за меня горой. А ты говоришь о том, чтобы пустить чужого человека в свай дом. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?

— У меня нет выбора, Алекс! — я сорвался, чувствуя, как внутри всё кипит от бессилия и виски. — Она одна в отеле, ей плохо, она плачет! Она носит моего сына, черт возьми! Моего наследника, кровь Морелли! Я не могу бросить их на растерзание страхам в гостиничном номере.

Алекс резко подался вперед, сокращая расстояние между нами до минимума. В его глазах вспыхнул опасный, холодный огонь.

— Твоего сына? — он почти выплюнул эти слова мне в лицо. — Габриэль, ты слышишь себя? Ты хоть на секунду включал мозги, прежде чем разрушить свою жизнь? Ты уверен, что это твой сын?

Я отпрянул, словно он ударил меня наотмашь.

— Что ты такое несешь? Мы переспали .., она прислала тесты, она приехала сюда...

— Париж! — Алекс взорвался, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули стаканы. — Одна ночь , Габриэль! Одна ! И через пару месяцев она заявляется с животом и требует ключи от твоей империи? Ты проверял её? Ты делал независимую экспертизу? Или ты просто поверил слезам и «толкающемуся» животу, потому что тебе так удобнее оправдать свое предательство перед Изой?

— Она не могла так лгать... — пробормотал я, но мой голос прозвучал жалко даже для меня самого.

— Очнись! — Алекс схватил меня за лацканы пиджака и встряхнул. — Ты — Габриэль Морелли. Ты — миллиарды долларов, влияние и власть. Женщины за меньшее города сжигали! А ты ведешься на дешевую постановку в отеле? Она метит на место Изабеллы, она хочет вползти в твой дом, закрепиться там, и ты сам открываешь ей дверь! Ты полный, беспросветный идиот, если веришь ей на слово, не увидев результатов ДНК в своих руках.

Он оттолкнул меня, и я едва удержался на стуле.

— Если ты завтра впустишь её в пентхаус без проверки, ты не просто потеряешь Изу. Ты подпишешь приговор всему, что строил твой дед. Изабелла — это скала. А эта девка... я чувствую запах лжи за милю, Габриэль. И если окажется, что ребенок не твой, я посмотрю, как ты будешь собирать осколки своей жизни. Хотя собирать будет уже нечего.

Алекс бросил на стол купюру, развернулся и вышел в ночь, даже не оглянувшись. А я остался сидеть, глядя на экран телефона, который снова мигнул сообщением от Камиллы: «Я так жду завтрашнего дня, любимый. Мы наконец-то будем дома».

Я медленно опустил руку в вырез рубашки и нащупал тонкую золотую цепочку. На ней, скрытое от чужих глаз, висело кольцо. То самое, которое Изабелла оставила на прикроватной тумбочке , когда ушла. Она не бросила его в лицо, не закатила истерику — она просто сняла символ нашего союза, как лишнюю деталь, которая больше не имела смысла.

Я вытянул его наружу. Бриллиант поймал тусклый свет лампы над барной стойкой и вспыхнул холодным, укоряющим блеском.

Это кольцо было сделано на заказ. Внутри была гравировка, которую знала только она: «G&I 18.04.26».

Я сжал кольцо в кулаке так сильно, что острые края оправы впились в ладонь, принося почти сладкую физическую боль.

— Боже, Иза... — прошептал я, закрывая глаза. — Во что я превратил свою жизнь?

Утро в Манхеттене было серым и промозглым, словно сам город выносил мне приговор.

Я вел машину механически, вцепившись в руль так, что затекли кисти. На заднем сиденье громоздились чемоданы Камиллы — чужеродные объекты в моем безупречном «Майбахе».

Рядом со мной сидела она, то и дело поглаживая живот и бросая на меня взгляды, в которых сквозило торжество.

Но внутри меня выла буря. Слова Алекса из бара проросли в мозгу ядовитыми сорняками.

«Ты уверен, что это твой сын?» Каждый раз, когда Камилла ойкала или упоминала «нашего малыша», я невольно сжимал зубы.

Кольцо Изы на цепочке под рубашкой жгло кожу, как раскаленное клеймо. Оно напоминало мне о настоящем доме и настоящей верности, которую я растоптал.

Когда лифт открылся на этаже пентхауса, Камилла выпорхнула в прихожую с пугающе хозяйским видом. Она вдохнула воздух, в котором всё еще жил едва уловимый аромат кокоса и специй — запах Изабеллы — и демонстративно поморщилась.

— Нужно будет всё здесь проветрить, Габриэль, — заявила она, направляясь прямиком к нашей спальне. — Слишком тяжелый запах... И шторы мрачные. Я видела изумительный шелк кремового цвета, он идеально подойдет для нашей комнаты.

Она уже взялась за ручку двери — двери моего святилища, где каждая деталь была выбрана Изой. Внутри меня что-то оборвалось. Я оказался рядом прежде, чем она успела нажать на рычаг. Я перехватил её руку — не грубо, но так крепко, что она замерла.

— Нет, — мой голос прозвучал сухим треском льда.

— Что «нет», дорогой? — Камилла захлопала ресницами, изображая святую невинность. — Я просто хочу начать разбирать вещи. Нам нужно обустроить наше гнездышко.

— В эту комнату ты не войдешь. Ни ногой.

Я встал перед дверью, закрывая её собой, как живой щит.

— Твоя комната — гостевая в восточном крыле. Она просторная, там светло, и там есть всё необходимое.

Лицо Камиллы мгновенно исказилось. Те самые слезы, которые всегда были у неё наготове, заблестели на ресницах.

— Гостевая?! Габриэль, ты издеваешься? Ты привез меня сюда, чтобы поселить как приживалку? Мы ждем ребенка! Я должна спать рядом с тобой! А если мне станет плохо ночью? Тебе совсем плевать на своего сына?

Она картинно осела на пол, хватаясь за живот и прерывисто дыша. Раньше этот спектакль сработал бы безотказно — я бы бросился к ней, полный вины. Но сегодня я видел только фальшь. В голове пульсировало: «А твой ли это сын? Почему она так боится врачей?»

— Хватит, Камилла, — я даже не наклонился. — Если тебе плохо — я сейчас же вызову врача. Настоящего. Из клиники Морелли. Он сделает УЗИ, проверит тонус, и если есть угроза — ты поедешь в больницу под круглосуточное наблюдение.

Она замерла. Дыхание мгновенно выровнялось, а взгляд стал цепким и холодным. Маска жертвы на секунду сползла.

— Не нужно врача... — пробормотала она, поднимаясь и отряхивая платье. — Просто... почему ты такой жестокий?

— Я не жестокий, я устанавливаю правила, — я указал на коридор, ведущий в гостевое крыло. — Это моя спальня . Твои вещи занесут в гостевую.

Камилла прошла мимо меня, и я почувствовал исходящую от неё ядовитую ярость.

— Ты пожалеешь об этом, Габриэль, — прошипела она. — Ты всё еще цепляешься за призрак, но реальность уже здесь. И она потребует своего.

Я остался стоять у закрытой двери. Рука сама потянулась к воротнику, нащупывая кольцо через ткань. Я впустил её в дом, но я не пустил её в нашу жизнь.

Нью-Йорке задыхался в смоге, и я чувствовал себя точно так же. Работа выжала из меня всё: бесконечные звонки, отчеты, холодный голос Марты в трубке и это гнетущее осознание, что я строю империю на руинах собственного счастья.

Мне не хотелось ничего — ни виски, ни ужина, ни разговоров. Просто прийти, закрыть дверь спальни, к которой я приставил невидимый караул, и забыться сном.

Но как только я переступил порог пентхауса, реальность ударила наотмашь.

В нос ворвался этот резкий, приторно-цветочный аромат. Духи Камиллы. Они заполнили собой всё пространство, вытесняя последние крохи запаха Изабеллы, который я так отчаянно пытался сохранить в памяти.

Теперь этот запах стал для меня синонимом липкой лжи и моего собственного падения. Я уже ненавидел его.

Она сидела на диване в гостиной, поджав ноги, и что-то увлеченно читала в планшете. Как только замок щелкнул, она тут же подорвалась с места, словно только и ждала этого момента.

— Габриэль! Наконец-то ты дома! — Она подбежала ко мне, пытаясь обвить руками мою шею. — Ты так поздно... Малыш весь вечер толкался, я думала, он никогда не успокоится без твоего голоса. Мы так скучали!

Я невольно отстранился, делая вид, что снимаю пиджак. Контакт с ней вызывал у меня почти физическое отторжение.

— Я устал, Камилла. День был тяжелым, — глухо отозвался я, проходя мимо неё к барной стойке, чтобы просто занять руки чем-то, кроме её ладоней.

— Но я приготовила сюрприз! — Она зашла мне за спину, заглядывая в лицо с этой своей навязчивой улыбкой. — Я заказала ту еду из французского ресторанчика, помнишь? Как в ту ночь в Париже... И я подумала, раз уж я переехала, нам стоит пересмотреть правила. Гостевая комната такая... холодная. Мне страшно там одной, Габриэль. Давай сегодня...

— Нет, — я обернулся, перебивая её на полуслове. — Мы это уже обсуждали утром. Моё решение не изменилось.

Её лицо мгновенно вытянулось, губы задрожали — привычный сценарий начинал разворачиваться снова.

— Опять ты за своё? — прошептала она, прижимая ладонь к животу. — Ты наказываешь меня? Или ты наказываешь собственного сына за то, что он не от той женщины? Габриэль, мне стало плохо пару часов назад, я чуть не потеряла сознание от одиночества в той комнате...

Я смотрел на неё и чувствовал только холод. Слова Алекса про ДНК-тест пульсировали в голове, как набат.

— Если тебе было плохо, почему ты не позвонила врачу, которого я закрепил за тобой утром? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. — Почему ты отказалась от осмотра, когда медсестра предлагала зайти?

Камилла на секунду запнулась, её взгляд метнулся в сторону.

— Я... я доверяю только своему врачу, ты же знаешь! — Она снова пошла в атаку, сокращая дистанцию. — Ты просто ищешь повод, чтобы оттолкнуть нас! Неужели Изабелла стоит того, чтобы мучить невинного ребенка?

Я сжал стакан так, что пальцы побелели. Она произнесла её имя. Она посмела использовать Изу как щит для своих манипуляций.

— Иди в свою комнату, Камилла, — сказал я тихим, пугающим даже меня самого голосом.

— Сейчас же. Пока я не вызвал охрану, чтобы они помогли тебе дойти.

«Артур Морелли»

Я сидел в своем кресле, глядя в панорамное окно на огни города, которые больше не радовали глаз. В груди привычно ныло, но эта боль была ничем по сравнению с той тревогой, что поселилась в моей душе после визита Габриэля с этой его... новой пассией.

Камилла. Имя мягкое, а взгляд — цепкий, как у лисицы в курятнике.

Я старый волк, я чую ложь за версту. Когда я предложил ей наших семейных врачей — лучших специалистов Нью-Йорка, тех, кто десятилетиями хранит тайны Морелли, — она не просто отказалась. Она вздрогнула. Это было мимолетное движение, тень страха, промелькнувшая в глазах, прежде чем она нацепила маску покорности.

«У меня есть свой доктор... я привыкла к нему...»

Вздор. Беременная женщина на шестом месяце, перелетевшая океан, должна хвататься за любую возможность обеспечить безопасность ребенку. Если только ей нет чего скрывать.

Её замешательство было слишком красноречивым. Она мешкала, подбирала слова, прикрываясь «привычкой», но я видел — она боится. Боится, что наши медики увидят то, чего не должен знать Габриэль.

Или не увидят того, что там якобы должно быть.

Как только дверь за ними закрылась, я нажал кнопку вызова.

— Алекс, зайди ко мне. Сейчас же, — мой голос прозвучал жестко, не терпя возражений.

Алекс вошел через минуту. Он всегда был моим лучшим учеником — холодный, исполнительный, преданный Изабелле не меньше, чем семье. Я видел по его лицу, что он думает то же самое, что и я.

— Ты видел это, Алекс? — я указал рукой на пустое кресло, где сидела Камилла. — Она боится наших врачей. Она вцепилась в своего « специалиста» как утопающий в солому.

— Видел, Артур, — коротко ответил он, сложив руки за спиной. — Это выглядит более чем подозрительно.

— Мне не нужны подозрения. Мне нужны факты. Габриэль ослеп, он оглушен своей виной перед Изабеллой и этим внезапным «отцовством». Он не видит очевидного. Но я не позволю влить в кровь Морелли чужую ложь.

Я подался вперед, превозмогая слабость в теле.

— Алекс, найди этого доктора. Выясни, кто он, существует ли он вообще, и какую специализацию имеет. Я хочу знать всё: от его банковских счетов до того, как часто Камилла действительно посещала его кабинет. Если она лжет о сроке, о ребенке или о чем-то еще — я должен знать об этом вчера.

Алекс кивнул, и в его глазах блеснул стальной блеск.

— Сделаю, Артур. Я уже начал наводить справки. Марта тоже кое-что накопала, но нам нужно официальное подтверждение из клиники.

— Действуй. И помни: Габриэль не должен об этом знать. Пока у нас нет доказательств на руках, он будет защищать её, как раненый зверь. Мы должны ударить один раз, но наповал. Изабелла заслуживает правды, а эта девица... она еще не знает, с кем связалась.

Я снова откинулся на подушки, закрывая глаза. Иза... бедная моя девочка. Ты уехала, чтобы спастись, но я не дам им разрушить то, что мы строили. Если этот ребенок не Морелли — Камилла исчезнет из этого города быстрее, чем успеет собрать свои чемоданы.

«Габриэль»

Прошло две недели с тех пор, как Камилла переступила порог нашего дома. Эти четырнадцать дней слились для меня в одну бесконечную, изматывающую каторгу.

Каждый вечер, когда ключ поворачивался в замке, я чувствовал, как на плечи ложится неподъемная плита.

Камилла буквально приклеилась ко мне. Она превратила мою жизнь в липкий сироп, от которого невозможно отмыться.

Стоило мне зайти, как она тут же оказывалась рядом — её приторные духи, её навязчивый шепот, её руки, которые вечно искали контакта.

— Габриэль, ты снова задержался... Малыш так скучал, он весь извелся, — ворковала она, пытаясь поймать мою ладонь. — Потрогай, как он толкается. Чувствуешь? Это он приветствует папу.

Я касался её живота и чувствовал... ничего. Кроме глухого раздражения и желания немедленно вымыть руки. Каждый такой момент был для меня пыткой. Я смотрел на её округлившийся живот, слушал рассказы о том, как «нашему сыну» нужны витамины или новая колыбель, а в голове набатом били слова Алекса: «Ты уверен, что это твой сын?»

Я стал настоящим призраком в собственной компании. Я пропадал на работе до глубокой ночи, пересматривал одни и те же отчеты по десять раз, назначал бессмысленные совещания — лишь бы не возвращаться в пентхаус.

Лишь бы не видеть, как она по-хозяйски располагается в гостиной, как она пьет чай из чашек, которые выбирала Иза, как она медленно, но верно отравляет своим присутствием каждый угол нашего прошлого.

Сотрудники косились на меня с жалостью и недоумением. Я, Габриэль Морелли, который всегда летел домой к жене, теперь сидел в пустом офисе в два часа ночи, уставившись в темное окно.

Изабелла... Каждую ночь я доставал кольцо, висящее у меня на шее. Металл уже согрелся от моей кожи, став частью меня. Я закрывал глаза и представлял её голос, её холодную рассудительность, её дистанцию, которая сейчас казалась мне высшим благом по сравнению с этой удушающей «заботой» Камиллы.

— Боже, во что я превратил свою жизнь... — шептал я в пустоту кабинета.

Я чувствовал, что нахожусь на грани.

Сомнения, посеянные дедом и Алексом, за эти две недели превратились в огромную черную дыру. Камилла по-прежнему категорически отказывалась от наших врачей, каждый раз устраивая истерику с хватанием за живот и слезами о «недоверии».

Я с силой захлопнул крышку ноутбука, но заголовки уже выжглись на сетчатке моих глаз. «Падение железной леди», «Морелли сменил королеву на фаворитку», «Конец идеального брака».

Желтая пресса смаковала каждое слово, обгладывая нашу жизнь, как стая стервятников. Они писали о ней так, будто она — проигравшая сторона в дешевом реалити-шоу, а не женщина, которая годами была хребтом этой корпорации.

Я вспомнил тот вечер, когда она узнала, что попала в список Forbes. Мы тогда были в небольшом ресторанчике в Сохо. Изабелла — всегда такая сдержанная, такая непробиваемая — вдруг засветилась изнутри.

Она не хвасталась цифрами, она просто сжала мою руку под столом и прошептала: «Габриэль, мы это сделали. Мы — команда».

Она гордилась не деньгами, а тем, что её признали как равную среди сильнейших. Она заслужила это право каждой бессонной ночью и каждым жестким контрактом.

А теперь... теперь паблики выставляли её жалкой. Брошенной. Слабой. И виной тому был я. Я — тот самый человек, который обещал быть её тылом, а в итоге стал её главным предателем.

Боль в груди стала невыносимой, кольцо на цепочке жгло кожу. Я чувствовал, как задыхаюсь в этом кабинете, который когда-то был нашим общим пространством, а теперь превратился в мою личную камеру пыток.

В этот момент дверь тихо приоткрылась. В нос ударил приторный запах её духов — тот самый, который я научился ненавидеть за эти две недели.

— Габриэль? — Камилла проскользнула внутрь, на ней была одна из моих шелковых рубах, которая на Изабелле смотрелась как броня, а на ней — как попытка пометить территорию. — Почему ты сидишь в темноте? Опять эти новости в интернете? Не читай их, любимый. Люди всегда завидуют чужому счастью.

Она подошла к креслу и положила руки мне на плечи, наклоняясь так близко, что её дыхание коснулось моего уха.

— Посмотри на меня. Нас не должно волновать, что пишут о твоей бывшей жене. Она сама выбрала этот путь, когда сбежала. Теперь здесь я. И наш сын.

Я почувствовал, как всё внутри меня встает дыбом. Её безразличие к уничтоженной репутации Изы, её это «бывшая жена» — каждое слово было как лезвие по животу.

— Она не «сбежала», Камилла, — мой голос прозвучал как хриплый рокот. — Она ушла, потому что я превратил её жизнь в ад.

— Какая разница? — Она легкомысленно пожала плечами и взяла мою руку, пытаясь прижать её к своему животу. — Чувствуешь? Он снова не спит. Он хочет, чтобы папа перестал думать о прошлом и начал думать о мебели для детской. Я сегодня видела колыбель из красного дерева...

Я резко выдернул руку.

— Хватит. Уйди, Камилла. Я хочу побыть один.

— Опять? — Её голос мгновенно стал плаксивым. — Ты снова отталкиваешь нас? Малышу вредно видеть отца в таком состоянии...

Я не ответил. Я просто отвернулся к окну, глядя на огни Манхэттена, которые больше не казались мне символом успеха. Они казались искрами пожара, в котором сгорало всё, что мне было дорого.

Дверь за Камиллой захлопнулась с тихим, обиженным щелчком, но в воздухе еще долго висел этот приторный, удушливый шлейф её духов. Я остался один в темноте кабинета, и тишина пентхауса начала давить на уши сильнее, чем крики толпы.

Я снова открыл ноутбук. Синий свет экрана выхватил из темноты моё осунувшееся лицо. Я медленно листал заголовки, и с каждым словом мне казалось, что я сам бью Изу по лицу.

«Железная леди дала трещину».
«Морелли выбрал молодость и материнство вместо холодного расчета».

Интересно, видела ли она это? Наверняка видела. Изабелла всегда была на шаг впереди всех информационных потоков. Она контролировала репутацию компании как дирижер — оркестр. А теперь... теперь она видит, как её имя полощут в грязи из-за моей минутной слабости .

Расстроена ли она? Плачет ли сейчас?

Я горько усмехнулся собственной мысли. Изабелла и слезы — это два полюса, которые редко соприкасались. Она не из тех, кто рыдает над статьями в желтой прессе. Я представил её сейчас: она сидит в кресле, на ней идеально отглаженная белая рубашка, в руках — бокал ледяного белого вина.

Её лицо спокойно, взгляд сосредоточен на горизонте.

Но я знал, что скрывается за этим фасадом. Я знал, как сильно она дорожила своим статусом в Forbes, как долго она строила этот образ безупречности. Каждое слово в этих статьях — это булавочный укол в её гордость. Она не плачет от горя, она выгорает от разочарования. Во мне. В нас.

— Прости меня, Иза... — прошептал я, касаясь пальцами экрана, где на архивном фото она улыбалась мне на приеме в Метрополитен-музее.

Там мы были не просто парой. Мы были монолитом.

А теперь паблики пишут, что я «променял» её. Будто она — вещь, которую можно сдать в утиль, как только появилась модель поновее.

Им не понять, что Изабеллу невозможно заменить. Можно только заполнить пустоту кем-то другим, но эта пустота всё равно будет сквозить ледяным ветром.

Я достал телефон. Пальцы сами набрали сообщение, которое я не решался отправить две недели.

«Иза, не верь тому, что пишут. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Я уничтожу тех, кто смеет называть тебя слабой. Прости, если сможешь».

Я занес палец над кнопкой «Отправить», но замер. Если я нажму её, я снова нарушу её пространство. Я снова эгоистично ворвусь в её тишину со своими оправданиями, когда ей нужно просто дышать без меня.