Сердца под печатью

«Габриель»

Я вошел в здание «Nexus Advictory» в 8:45. В руках у меня был бумажный пакет из той маленькой кофейни на углу, которую Иза обожала. Черный кофе — её утренняя порция «топлива», как она это называла.

Я чувствовал себя странно. После той ночи в Париже, после тяжелого разговора с дедом в больнице, этот кофе казался мне белым флагом.

Я хотел просто поставить его на её стол, сесть напротив и сказать: «Иза, я идиот. Давай начнем с чистого листа».

Лифт поднялся на сороковой этаж. Я прошел мимо охраны, кивнул секретарше и толкнул тяжелую дубовую дверь её кабинета.

— Доброе утро, Иза, я принес...

Слова застряли у меня в горле.

Кабинет был пуст. Идеально чистый стол. Никаких бумаг, никаких раскрытых папок.

Только запах её парфюма — тонкий шлейф кокоса и специй , который еще не успел выветриться.

Окно было приоткрыто, и занавеска мерно покачивалась от сквозняка.
Я поставил стакан на полированную поверхность. Он выглядел там нелепо.

— Иза? — позвал я, заглядывая в её личную приемную. Тишина.

Я достал телефон и набрал её номер.

«Абонент недоступен». Снова. И снова. Внутри начало расти нехорошее предчувствие, холодное и липкое.

Я написал ей то сообщение — нежное, почти умоляющее. Я надеялся, что она просто вышла на встречу раньше времени.

Но когда через пятнадцать минут на мою рабочую почту пришло официальное уведомление от Председателя Совета, мой мир просто рухнул.

«Удаленный режим работы... Личные визиты исключены... Делегировано Марте Стивенс...»

Я перечитал это трижды. Каждое слово было как пощечина. Она не просто ушла из дома — она вырезала меня из своей рабочей жизни.

Она превратила нашего «общего ребенка» — компанию — в поле боя, где я официально стал персоной нон грата.

Я сорвался с места. Пакет с кофе перевернулся, коричневая жидкость начала медленно растекаться по её безупречному столу, но мне было плевать.

Я ворвался в кабинет Марты так, что дверь с грохотом ударилась об ограничитель.

Секретарша в приемной даже не успела пискнуть. Я задыхался — не от бега, а от обжигающей, ослепляющей ярости.

— Где она?! — мой крик заполнил комнату, отражаясь от стеклянных стен. — Марта, не играй со мной! Я знаю, что ты знаешь, куда Алекс увез мою жену! Какого черта это письмо значит? «Удаленный режим»? Она что, думает, что мы в игрушки играем?

Марта даже не вздрогнула. Она медленно отложила ручку, сложила руки в замок и посмотрела на меня так, словно я был грязным пятном на её безупречном столе. В её глазах не было страха — только ледяное презрение.

— Габриэль, понизь тон, — спокойно произнесла она. — Ты не в лесу. Ты в офисе председателя совета директоров. И если ты не заметил, этот председатель только что официально назначил меня своим заместителем. Так что сядь и замолчи.

— Ты?! — я усмехнулся, чувствуя, как желчь подступает к горлу. — Ты думаешь, я буду подчиняться тебе? Да я переверну весь этот город! Я найду её, где бы она ни пряталась! К родителям улетела? В Париж? В Монако?!

Марта резко встала, и её спокойствие сменилось ответным гневом. Она подошла ко мне почти вплотную, и я впервые увидел, как дрожат от ярости её губы.

— Какой же ты идиот, Морелли! — выплюнула она мне в лицо. — Настоящий, феерический кретин! Ты до сих пор не понял? Она не «прячется». Она спасается! От тебя, от твоей лжи, от этой удушающей атмосферы, которой ты отравил её жизнь!

— Я пытаюсь всё исправить! — прорычал я.

— Исправить?! — Марта горько рассмеялась.

— Американо? Это твое исправление? Ты притащил в её жизнь другую женщину с животом, ты уничтожил её веру в людей, а теперь требуешь, чтобы она сидела в соседнем кабинете и улыбалась тебе на планерках?

Она ткнула пальцем мне в грудь, заставляя меня отступить на шаг.

— Оставь Изу в покое. Дай ей дышать. Она имеет на это право после того ада, который ты ей устроил. Ей сейчас нужно пространство, где не пахнет твоим предательством.

Я открыл рот, чтобы возразить, но она не дала мне вставить ни слова. Её голос стал тихим и ядовитым, как жало змеи.

— И кстати, Габриэль... Раз уж ты так жаждешь общения и заботы, тебе есть о ком переживать. Твоя «настоящая жизнь» ждет тебя в отеле под охраной. Как там Камилла? Всё хорошо? Ребенок не толкается?

Я замер, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Кстати, — добила она меня, глядя с нескрываемым отвращением, — ты уже выбрал имя для сына? Пора бы уже, Морелли. Ведь это именно то, ради чего ты разрушил жизнь лучшей женщины в мире. Иди к ним. Иди и строй свое «счастье». А Изабеллу... Изабеллу ты больше не заслуживаешь даже слышать.

Она указала на дверь, и этот жест был окончательным.

Я вышел из кабинета, пошатываясь. Слова об имени сына звенели в ушах, как похоронный марш. Я стоял в коридоре, глядя на свои руки, и понимал: Марта права. Я получил то, что заслужил. У меня остался ребенок, которого я не ждал, женщина, которую я не любил, и огромная пустая империя, из которой навсегда ушла душа.

Я вышел из офиса, чувствуя себя так, словно меня выпотрошили в прямом эфире перед всеми сотрудниками . Слова Марты про имя для сына жгли кожу, как раскаленное клеймо.

Она ударила в самое больное место — туда, где моя вина смешивалась с животным страхом перед будущим, которое я не выбирал.

Я не поехал в «The Pierre». Я не мог видеть Камиллу. Сейчас она была для меня живым воплощением моей ошибки, золотой клеткой, в которую я сам себя запер.

Я достал телефон и набрал номер Алекса.

— Нам нужно поговорить. Не как боссу с подчиненным. Как друзьям, — хрипло произнес я, когда он ответил. — В баре «Синий Лев» через час.

Старый паб в нижнем Ист-Сайде был местом, где нас никто не знал. Здесь не пили виски за пятьсот долларов и не обсуждали котировки акций. Здесь пахло деревом, дешевым табаком и безысходностью.

Алекс уже сидел в дальнем углу, перед ним стояла нетронутая пинта пива. Когда я сел напротив, он даже не поднял глаз. Его лицо было каменным, как у сфинкса.

— Алекс, — я подался вперед, сжимая стакан с виски так, что побелели костяшки. — Ты единственный, кто знает всё. Ты видел нас с Изой с самого начала. Ты знаешь, что она для меня значит.

Он молчал.

— Марта меня уничтожила сегодня, — продолжал я, и мой голос дрогнул. — Она сказала, что я идиот... и она права. Но я не могу просто дать ей исчезнуть. Алекс, скажи мне только одно: она в безопасности? Она... она плачет?

Алекс медленно поднял на меня взгляд. В нем не было сочувствия. Была только тяжелая, мужская усталость.

— Она в безопасности, Габриэль. Это всё, что я тебе скажу.

— Где она?! — я сорвался на шепот, полный отчаяния. Алекс, ты мой друг. Мы вместе вытаскивали тебя из той заварушки в Мексике. Мы прикрывали друг друга годами. Помоги мне. Просто адрес. Я прилечу, я встану на колени, я...

Алекс резко поставил стакан на стол. Звук удара заставил меня замолчать.

— Именно потому, что мы друзья, я тебе ничего не скажу, — отрезал он. — Ты просишь меня предать женщину, которая доверила мне свою жизнь, когда ты её разрушил. Ты хочешь, чтобы я сдал её тебе сейчас? Чтобы ты прилетел туда со своими извинениями и снова лишил её возможности просто дышать?

— Я люблю её! — почти выкрикнул я.

— Любишь? — Алекс горько усмехнулся. — Тогда оставь её в покое. Это высшее проявление любви, на которое ты сейчас способен. Она уехала с одной сумкой, Габриэль. С одной сумкой и ноутбуком. Она бросила всё — шмотки, драгоценности, твой пентхаус. Она бежала от тебя, как из горящего здания.

Он встал, бросил на стол пару купюр и посмотрел на меня сверху вниз.

— Не ищи её. Если ты действительно мой друг — не заставляй меня выбирать между твоим эгоизмом и её безопасностью. Ты проиграешь, Габриэль. Потому что на этот раз я на её стороне.

Он развернулся и вышел, оставив меня наедине с моим виски и осознанием того, что я потерял не только жену, но и последнего человека, которому мог доверять.

Я остался сидеть в темноте бара. В голове крутились слова Марты: «Ты уже выбрал имя для сына?».

Я закрыл глаза. В этой тишине я наконец-то понял: Изабелла не просто уехала. Она забрала с собой мой воздух. И теперь мне предстояло научиться дышать в вакууме, который я создал своими руками.

Я сидел в баре, пока бутылка дорогого виски не опустела наполовину. Алкоголь не приносил облегчения, он только делал боль тупой и тяжелой, как свинец. Перед глазами всё плыло, но образ Изабеллы — холодной, решительной, уходящей от меня в том больничном коридоре — стоял четче, чем всё остальное.

Я вернулся в пентхаус за полночь. Шатаясь, я вошел в пустую прихожую. Здесь всё еще пахло её духами — едва уловимый аромат кокоса, который теперь казался мне запахом потери.

Я зажег свет в гостиной, и на меня обрушились воспоминания. Каждая вещь, каждый предмет мебели кричал о ней. Вот здесь, на этом диване, мы планировали наш отпуск в Тоскане, который так и не случился. На этом столе стоял её ноутбук, за которым она засыпала, а я переносил её на кровать, боясь разбудить.

Я прошел в спальню. Тишина была оглушительной. Я открыл гардеробную — её платья висели ровными рядами. Шелк, кашемир, бархат. Сотни нарядов «Железной леди», которые она бросила, словно старую кожу. Она уехала с одной сумкой. Она не взяла ничего, что напоминало бы ей обо мне.

Я сел на пол прямо среди её вещей, прислонившись спиной к полкам. В руках был телефон. Пальцы плохо слушались, но я нашел её контакт. «Принцесса ❤️».

Я нажал на значок микрофона. Сначала была долгая тишина. Я слышал только свое тяжелое, прерывистое дыхание.

— Иза... — мой голос надломился, превратившись в хриплый шепот. — Я сижу в нашей спальне. Здесь пахнет тобой, но тебя нет. И никогда не будет, да?

Я всхлипнул, не заботясь о том, как жалко это звучит.

— Марта сказала, что я идиот. Алекс сказал, что я эгоист. И они правы. Я... я трус, Иза. Я испугался ответственности, испугался правды и в итоге разрушил всё, что у нас было. Я думал, что смогу усидеть на двух стульях, а в итоге остался на пепелище. Ты была моим якорем, моей силой... а я просто предал тебя.

Я закрыл глаза, и горячая слеза скатилась по щеке.

— Я не знаю, где ты. Я не знаю, как ты. Но я хочу, чтобы ты знала... я ненавижу себя за каждый миг, когда ты плакала из-за меня. Я ненавижу то, что из-за меня ты сбежала из собственного дома. Я не буду тебя искать, если ты этого хочешь. Но, боже... как же мне больно дышать без тебя.

Я отпустил кнопку. Сообщение улетело в пустоту. «Доставлено». Но я знал, что она его не прослушает. Или прослушает и удалит, не дрогнув ни единым мускулом на своем прекрасном лице.

Я уронил голову на колени, сжимая в руке один из её шарфов. В ту ночь я заснул на полу гардеробной, окруженный вещами женщины, которую я потерял навсегда.

Утро встретило меня раскалывающейся головной болью и липким чувством стыда. Я проснулся на полу в гардеробной, сжимая в руке шелковый шарф Изы. В голове всплывали обрывки вчерашнего пьяного монолога, отправленного в пустоту. Я посмотрел на телефон — сообщение было доставлено, но не прочитано. Или прочитано без уведомления. Тишина в ответ была громче любого крика.

Кое-как приведя себя в порядок, я поехал в больницу. Мне нужно было увидеть деда. Артур был единственным человеком, чье мнение для меня всё еще имело вес, хотя я знал, что этот разговор будет стоить мне остатков самоуважения.

В палате пахло лекарствами и утренним озоном. Дед сидел в кровати, обложенный подушками. Он выглядел лучше, чем в прошлый раз, но в его взгляде застыла какая-то тревожная проницательность.

— А, Габриэль... — прохрипел он, когда я вошел. — Проходи. Где Изабелла? Почему она не зашла с тобой? Я ждал её вчера вечером, думал, она принесет те отчеты по азиатскому рынку, о которых мы говорили.

Я замер у края кровати, не зная, куда деть руки. Лоренцо смотрел на меня в упор, и под этим взглядом я чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, а не главой корпорации.

— Она... она не придет сегодня, дед, — я сглотнул ком в горле. — И завтра тоже.

Артур нахмурился, и прибор у его кровати начал пищать чуть быстрее.

— Что значит не придет? Она заболела? Или ты снова что-то натворил, щенок?

Я опустил голову. Скрывать правду было бессмысленно — он всё равно узнал бы от Марты или из официальных сводок компании.

— Она уехала, дед. Совсем. Из Нью-Йорка, из нашего дома... — я запнулся. — Она перешла на полностью удаленный режим управления. Она сдержала слово, данное тебе — она не оставила компанию, она работает. Каждую минуту она на связи с Мартой, контролирует все сделки. Но она... она не хочет меня видеть. И она сделала так, чтобы я не мог её найти.

В палате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Дезакрыл глаза и откинулся на подушки. Я видел, как его пальцы, сухие и узловатые, судорожно сжали край одеяла.

— Значит, ты всё-таки довел её, — тихо, почти беззвучно произнес он. — Я просил её остаться ради бизнеса, а она осталась... но ценой своего спокойствия вдали от тебя. Ты понимаешь, что ты сделал, Габриэль? Ты лишил эту семью сердца. Компания — это механизм, но Изабелла была её душой.

— Я пытаюсь всё исправить, — в отчаянии воскликнул я. — Я отправил ей сообщение, я...

— Сообщения? — он  горько усмехнулся, не открывая глаз. — Ты думаешь, женщину уровня Изабеллы можно вернуть текстом в телефоне? Она работает — это её долг. Она уехала — это её право на жизнь. Если она решила исчезнуть для тебя, значит, ты для неё мертв, Габриэль.

Он тяжело вздохнул и посмотрел на меня с такой глубокой печалью, что мне захотелось провалиться сквозь землю.
— Приведи мне свою новую девушку хочу на нее посмотреть .— сказал он.

Я застыл на месте, словно в меня ударила молния. Слова деда эхом отозвались в стерильной тишине палаты, и мне на мгновение показалось, что я ослышался.

— Что? — переспросил я, во все глаза глядя на него . — Ты хочешь увидеть... Камиллу?

Старик медленно повернул голову ко мне. В его глазах не было ни тени симпатии, только холодный, расчетливый блеск патриарха семьи Морелли. Он выглядел как инквизитор, готовящийся к допросу.

— Приведи её, — повторил он, и его голос окреп, стал жестким, как сталь. — Я хочу посмотреть в глаза той, из-за которой моя империя осталась без Изабеллы. Я хочу увидеть женщину, которая посмела встать на пути у законной жены Морелли.

— Дед, она беременна, ей нельзя волноваться... — начал было я, пытаясь защитить Камиллу, но он оборвал меня резким жестом руки.

— Мне плевать на её волнения! — отрезал Лоренцо, и приборы на стойке тревожно запищали. — Ты совершил ошибку, Габриэль. Ты притащил в наш дом хаос. Если этот ребенок — Морелли, я должен знать, какая кровь течет в его матери. Если она — просто жадная девка, решившая отхватить кусок пирога, пока ты был слаб в Париже, я это увижу.

Я сжал кулаки. Мне стало тошно. Я представил хрупкую, вечно напуганную Камиллу здесь, под этим рентгеновским взглядом умирающего льва.

— Завтра, — скомандовал дед. — В полдень. Приведи её сюда. И не вздумай ей ничего советовать. Я хочу видеть её настоящую. А теперь вон отсюда. Мне нужно набраться сил перед этой... встречей.

Я вышел из палаты, и меня затрясло. В кармане завибрировал телефон — уведомление о том, что Изабелла зашла в общую рабочую сеть. Она была там, в своем далеком убежище, работала, жила, дышала... а я здесь, в ловушке между долгом перед семьей и последствиями своей глупости.

Я сел в машину и долго смотрел на здание больницы. Завтра Камилла столкнется с Артуром Морелли. И я знал, что этот старик не пощадит её так, как щадил Изабеллу.

Для него она была врагом, захватившим территорию, которая ей не принадлежала.

Я приехал в «The Pierre» с тяжелым сердцем. Каждый шаг по мягким коврам отеля давался мне с трудом — я словно шел на эшафот.

В голове все еще звучал холодный голос деда: «Приведи её».

Когда я открыл дверь люкса, Камилла сразу поднялась с кресла. Она была в мягком шелковом халате, домашняя, уютная — полная противоположность той стальной дистанции, которую выстроила вокруг себя Изабелла.

— Габриэль! — она слабо улыбнулась и сделала шаг навстречу. — Ты сегодня поздно. Мы заждались...

Она подошла вплотную и, не дожидаясь моей реакции, взяла мою ладонь. Её пальцы были теплыми, почти горячими.

— Малыш весь день капризничал, — прошептала она, глядя мне в глаза с какой-то детской преданностью. — Наверное, папочка слишком долго пропадал на работе. Он чувствует твое отсутствие, честно.

Прежде чем я успел что-то возразить или отстраниться, она прижала мою ладонь к своему округлившемуся животу.

Я замер. Под моей кожей, под тонкой тканью её одежды, я почувствовал отчетливый, ритмичный толчок. Потом еще один. Сильный, живой.
Ребенок пинался.

В этот момент мир за пределами этой комнаты — Изабелла , умирающий дед в больнице, интриги в совете директоров — всё это на секунду подернулось дымкой.

Это была чистая, неоспоримая жизнь. Моя кровь. Мое продолжение, которое росло здесь, в теле женщины, которая не имела отношения к моей империи, но теперь была намертво вплетена в мою судьбу.

— Чувствуешь? — Камилла тихо засмеялась, прижимаясь щекой к моему плечу. — Он узнал тебя. Сразу успокоился.

Я замер. Взгляд прикипел к моей собственной ладони, лежащей на округлом животе Камиллы. Под пальцами пульсировала жизнь, чужая, неожиданная, но неоспоримая.

Ребенок пинался, настойчиво заявляя о своем существовании, требуя внимания. Камилла что-то тихо шептала, прижимаясь к моему плечу, но её голос доносился до меня словно сквозь слой воды.

Потому что в ту секунду, когда я почувствовал этот толчок, реальность треснула.

На долю мгновения мир перевернулся. Лицо Камиллы, этот люкс в «The Pierre», запах дорогих отельных гелей — всё исчезло.

Я увидел Изу.
Это было видение, настолько яркое и болезненное, что у меня перехватило дыхание. Я представил нашу спальню в пентхаусе, залитую утренним солнцем. Изабелла стоит у окна, одетая в одну из моих белых рубах, которая ей так шла. Она поворачивается ко мне, и я вижу... её живот.

Такой же округлый, такой же полный жизни.
В моем воображении она не была испуганной или слабой. Она светилась той самой спокойной, уверенной силой, которую я так любил. На её лице была улыбка, предназначенная только мне — улыбка женщины, которая знает, что мы создали что-то прекрасное вместе. Не ошибку, не случайность Парижа, а продолжение нашей любви. Нашего партнерства. Нашего будущего.

Я представил, как подхожу к ней, как кладу руку на её живот. И как наш ребенок отвечает мне, связывая нас троих в неразрывный узел.

Это было то самое будущее, о котором я мечтал, но о котором мы никогда не говорили всерьез, поглощенные работой и амбициями. Будущее, которое я разрушил собственными руками.

Толчок под ладонью стал сильнее, возвращая меня в жестокую реальность. Видение Изы растаяло, оставив после себя лишь ледяную пустоту и острую, невыносимую боль в груди.

Я посмотрел на Камиллу. Она улыбалась мне, счастливая и доверчивая. Но я видел в ней не женщину, которую люблю, а ходячее напоминание о моей трусости. О том, что это чудо жизни случилось не там, где должно было. Не с той.

Я осторожно, но решительно убрал руку с её живота. Чувство вины перед Изой, перед Камиллой, перед этим нерожденным ребенком скрутило внутренности в тугой узел.

— Камилла, — я отступил на шаг, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Завтра мы едем в больницу. Мой дед.... Он хочет тебя видеть.

Ее улыбка мгновенно погасла, сменившись страхом. Но я не мог сейчас утешать её. В моей голове всё еще стоял образ беременной Изабеллы, сияющей и недосягаемой, на другом конце страны, свободной от меня и этой лжи.

Улыбка Камиллы не просто погасла — она словно осыпалась пеплом. Услышав имя Артура Морелли, она инстинктивно отпрянула, и в её глазах промелькнул настоящий, животный страх.

Она знала, что этот старик — сердце и когти империи, которую она невольно (или осознанно) надломила.

— К-кому? — ее голос сорвался на высокой ноте.

И тут она резко, почти театрально, охнула. Её ладони с силой вцепились в живот, плечи ссутулились, а на бледном лбу мгновенно выступила испарина. Она тяжело задышала, пятясь к дивану, словно не в силах удержать равновесие.

— Боже... Габриэль... — выдохнула она, морщась от мнимой боли. — Мне... мне внезапно стало так тяжело. Малыш... он словно почувствовал мой испуг. Он так сильно толкнул... кажется, у меня начался тонус.

Она опустилась на край дивана, прижимая руки к нижней части живота, и преданно, с мольбой посмотрела на меня снизу вверх.

Это было исполнено с безупречным таймингом — именно в тот момент, когда я собирался проявить жесткость и настоять на визите. Любой врач, возможно, заметил бы в этом жесте излишнюю пластику, но я...

Я был слишком разбит образом Изы, который всё еще стоял у меня перед глазами. Моя рациональность была затоплена чувством вины. Вина перед Изой за то, что я здесь. Вина перед Камиллой за то, что я только что представлял на её месте другую.

— Тебе плохо? — я мгновенно оказался рядом, присаживаясь на корточки. Моя рука снова легла на её плечо, но теперь это был жест механической заботы, а не нежности. — Вызвать врача?

— Нет, нет... — она схватила меня за запястье, её пальцы были холодными. — Просто побудь со мной. Мне так страшно, Габриэль. Твой дед... он ведь ненавидит меня. Он захочет отобрать ребенка или выслать меня из страны. А если со мной что-то случится от стресса? Ты ведь не допустишь этого?

Она спрятала лицо у меня на груди, и я почувствовал, как её тело сотрясает мелкая дрожь. Я гладил её по волосам, глядя в пустоту коридора. Я не заметил, как быстро она восстановила дыхание, как только я перестал говорить о больнице. Я не видел, как её взгляд, скрытый от меня, стал расчетливым и цепким.

Для меня это была трагедия. Для неё — борьба за выживание.

— Мы поедем завтра, Камилла, — тихо, но непреклонно сказал я, отстраняясь. — Я не могу отказать деду . Это его последняя воля. Я буду рядом, обещаю. Тебе ничего не грозит, пока я с тобой.

Я встал и вышел на балкон, чтобы глотнуть холодного ночного воздуха. Внутри меня всё кричало: «Это ловушка!».

Но я уже не понимал, чья это ловушка — деда, Камиллы или моей собственной совести.

Я стоял на балконе, вдыхая прохладный ночной воздух Нью-Йорка, который казался мне сейчас тяжелым и пыльным по сравнению с тем океанским бризом, который, я знал, окружает сейчас Изу.

Мои мысли были далеко, в  тысячах миль отсюда, когда стеклянная дверь тихо поползла в сторону.

Камилла вышла следом, кутаясь в тонкий халат. Она выглядела такой хрупкой на фоне огней небоскребов, её лицо в лунном свете казалось почти прозрачным. Она подошла и осторожно коснулась моего локтя, заглядывая в глаза с той немой мольбой, которую я научился узнавать.

— Габриэль... не уходи сегодня, — прошептала она, и её голос дрогнул от подступающих слез.

— Пожалуйста. Мне так страшно одной в этом огромном номере. После того, что ты сказал о Артуре ... я чувствую, как внутри всё сжимается.

Она снова положила руку на живот, словно защищая его от невидимой угрозы.

— Врач говорил, что мне нельзя нервничать, ты же помнишь? Любой стресс, любое одиночество... это плохо для малыша. Он всё чувствует. Он сейчас так затих, я боюсь, что напугала его своими мыслями о завтрашнем дне.

Я посмотрел на неё, и внутри меня снова заворочалось это проклятое чувство долга. Я видел её испуг, слышал её дрожащий голос, и часть меня — та, что всегда была ответственной и защищающей — не могла просто развернуться и уйти.

Но другая часть, та, что принадлежала Изабелле, кричала о том, что я предаю остатки своей чести, оставаясь здесь.

— Пожалуйста, — повторила она, прижимаясь лбом к моему плечу. — Просто побудь рядом, пока я не усну. Ради него.

Я закрыл глаза. Видение Изы — сильной, независимой, стоящей на скале над океаном — вспыхнуло и погасло. Здесь и сейчас была Камилла и ребенок, который, как она утверждала, страдал от моего отсутствия.

— Хорошо, Камилла, — глухо ответил я, сдаваясь. — Я останусь. Иди ложись, я буду в соседней комнате.

Я увидел, как тень облегчения промелькнула на её лице, прежде чем она снова притворилась измученной.

Она медленно побрела в спальню, а я остался на балконе еще на минуту.

Я достал телефон и посмотрел на экран. Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения от Изы. Мое вчерашнее пьяное признание так и осталось «доставленным». Я заблокировал экран и вошел в номер, чувствуя, как стены отеля «The Pierre» превращаются для меня в настоящую тюрьму.

Я вернулся в номер, чувствуя, как липкая духота отеля сжимает горло. Мне нужно было выключить мозг. Нужно было стереть из памяти этот пинающийся живот, испуганные глаза Камиллы и, самое главное, призрачный силуэт Изы у окна, который преследовал меня.

Я подошел к бару, достал бутылку виски и налил себе щедрую порцию. Лёд звякнул о стекло — этот звук показался мне неестественно громким в тишине люкса.

Я собирался уйти в гостиную, рухнуть на диван и пить до тех пор, пока потолок не перестанет вращаться.

— Габриэль... — её голос донесся из спальни, тихий и надломленный.

Я замер со стаканом в руке.

— Пожалуйста, не уходи в ту комнату, — Камилла стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку.

Она выглядела такой маленькой в этом огромном номере. — Мне страшно. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу твоего деда. Я вижу, как он прогоняет нас. Малыш снова начал ворочаться... он не уснет, пока ты не будешь рядом.

— Камилла, я выпил. Тебе не стоит... — начал я, но она перебила меня, подходя ближе.

— Мне всё равно. Просто ляг со мной. Не уходи. Мне нужно чувствовать, что мы — семья, хотя бы сегодня ночью. Если ты уйдешь в гостиную, я буду знать, что ты всё еще там... с ней. В своих мыслях.

Она взяла меня за свободную руку и потянула в сторону кровати. Я подчинился. У меня просто не осталось сил сопротивляться этой мягкой, удушающей настойчивости.

Я лег поверх покрывала, не снимая рубашки, и поставил стакан на прикроватную тумбочку.

Камилла тут же прижалась ко мне, положив голову мне на грудь. Я чувствовал запах её шампуня — цветочный, сладкий, слишком приторный по сравнению с тем сухим и дорогим ароматом, который всегда исходил от Изабеллы.

— Вот так... — прошептала она, накрывая мою руку своей на своем животе. — Видишь? Он сразу затих. Ему нужен отец. Нам обоим нужен ты, Габриэль. Пообещай, что завтра ты не дашь деду нас обидеть.

Я смотрел в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей. Рука послушно лежала на её животе, но внутри я был мертв.

Я чувствовал себя предателем — сначала я предал Изу, теперь я предавал самого себя, изображая семейную идиллию в номере отеля, в то время как моя настоящая жизнь разлеталась на куски по всей стране.

Я сделал глоток виски. Обжигающая жидкость прошла по пищеводу, но не согрела.

— Я не дам вас в обиду, Камилла, — произнес я механически. — Спи.

Я закрыл глаза, но сна не было. В этой темноте я видел только одно: как Изабелла где то там выключает свет в своем пустом доме, не подозревая, что я лежу здесь, в ловушке из чужого страха и собственного бессилия.

Утро в «The Pierre» началось с тяжелого, вязкого молчания. Я проснулся от резкого света, пробивающегося сквозь тяжелые шторы, и первой моей мыслью было желание снова провалиться в забытье. Голова гудела от виски, а тело ныло, словно я всю ночь провел в тисках.

Камилла уже была на ногах. Она стояла перед зеркалом в ванной, и я видел, как тщательно она накладывает макияж, пытаясь скрыть бледность и круги под глазами.

На ней было простое, закрытое платье темно-синего цвета — она явно старалась выглядеть скромно, почти покорно, чтобы не вызвать лишнего раздражения у деда.

— Ты готов? — она обернулась, и я заметил, как дрожат её пальцы, когда она застегивала браслет. — Габриэль, я не спала полночи. Малыш всё утро такой тихий... я боюсь, что мой страх передается ему.

Я молча кивнул, натягивая пиджак. В зеркале я увидел незнакомца с потухшим взглядом.

— Поехали, Камилла. Чем раньше мы это сделаем, тем быстрее всё закончится.

Дорога до больницы прошла в тишине. Камилла всю дорогу смотрела в окно, прижимая сумочку к животу, а я чувствовал, как с каждым кварталом во мне растет глухое сопротивление.

Я вез её к человеку, который был фундаментом моей жизни, чтобы показать ему причину, по которой этот фундамент рухнул.

Когда мы вошли в холл больницы, Камилла резко остановилась и схватила меня за руку.

— Габриэль... — прошептала она, её глаза наполнились слезами. — Мои ноги не идут. Он ведь уничтожит меня, правда? Он посмотрит на меня и увидит воровку.

— Он увидит мать моего ребенка, — жестко ответил я, хотя сам в это не верил. — Иди. Я рядом.

Мы поднялись на этаж. У дверей палаты стоял Алекс. Увидев нас вместе — меня, поддерживающего под локоть беременную Камиллу, — он лишь на секунду сузил глаза, и в этом взгляде я прочитал всё, что он о нас думает. Он не сказал ни слова, просто открыл перед нами дверь.

В палате было полутемно. Артур сидел в кресле у окна, а не в кровати — старый лев хотел встретить врага во всеоружии.

Он медленно повернул голову, и его взгляд, тяжелый и острый, как скальпель, прошелся по мне, а затем медленно, сантиметр за сантиметром, опустился на фигуру Камиллы и её живот.

Дедушка долго молчал, не сводя взгляда с Камиллы. Напряжение в палате можно было резать ножом, но внезапно старик глубоко вздохнул, и острота в его глазах сменилась усталой мудростью. Он словно вспомнил, что перед ним не просто «враг», а женщина, носящая его кровь.

— Сядь, дитя, — он указал дрожащей рукой на стул рядом с собой. Голос его стал мягче, лишенным того яда, которого я так боялся.

— Тебе нельзя долго стоять. Габриэль, налей ей воды.

Камилла, не веря своим ушам, медленно опустилась на край стула. Её плечи немного расслабились, хотя она всё еще нервно сжимала сумочку.

— Расскажи мне о себе, — негромко попросил Лоренцо, глядя на её профиль. — Кем ты работала  до того, как... всё это закрутилось? Габриэль говорил, что вы познакомились в клубе.

— Я... я работала младшим куратором в небольшой галерее в квартале Маре, — голос Камиллы дрожал, но она старалась отвечать четко. — Изучала искусствоведение в Сорбонне. Работа была спокойной, пока я не встретила вашего внука.

Дед едва заметно кивнул, словно изучая её манеру речи.

— Искусство... Это благородно. Изабелла тоже ценит прекрасное, хотя её страсть — это цифры и логистика. А теперь скажи мне самое важное. Какой у тебя срок? Как ты себя чувствуешь?

Камилла непроизвольно положила руку на живот, и на её лице впервые за утро появилась слабая, но искренняя улыбка.

— Шестой месяц, месье Морелли. Почти двадцать две недели. Врачи говорят, что всё идет хорошо, хотя из-за перелетов и стресса в последнее время... — она осеклась, бросив короткий взгляд на меня. — В общем, я стараюсь больше отдыхать. Малыш очень активный. Вчера вечером он пинался так сильно, что Габриэль даже испугался.

Дед перевел взгляд на мой застывший силуэт у двери. В его глазах промелькнула тень усмешки — горькой, но человечной.

— Пинается, значит... Весь в отца. Габриэль в утробе матери тоже не давал никому покоя.

Он снова посмотрел на Камиллу.

— Береги себя. Сейчас ты — сосуд, в котором зреет будущее этой семьи, нравится мне это или нет. Пей витамины, гуляй в парке. Габриэль обеспечит тебе лучших врачей Нью-Йорка.

— У меня уже есть доктор, — повторила она, мешкаясь и теребя край сумочки. — Он... он очень хороший, вел меня с самого начала , и мы продолжаем консультироваться удаленно. Мне не нужно другого, правда. Я привыкла к нему.

Дед прищурился. Его взгляд стал острым, как у ястреба на охоте. В комнате повисла тяжелая пауза.

Для Артура Морелли фраза «у меня есть свой человек» всегда звучала как попытка что-то скрыть.

— Удаленно? — переспросил он тихим, вкрадчивым голосом. — Беременность на шестом месяце — это не тот случай, когда стоит доверять только звонкам куда-то , дитя. Морелли всегда пользуются услугами лучших клиник Манхэттена. Почему ты так настаиваешь на своем враче?

Камилла открыла рот, чтобы ответить, её лицо пошло красными пятнами, но в этот момент планшет на тумбочке  взорвался громкой трелью звонка.

Дед посмотрел на планшет, потом на нас с Камиллой.

— Это она, — просто сказал он. — Я не могу не ответить. Она звонит мне наверное , чтобы проверить мои показатели и доложить о делах компании. Габриэль, не смей издавать ни звука. Камилла, сиди тихо.

Артур медленно поднял руку, приказывая нам с Камиллой замолчать. Его взгляд на секунду метнулся к двери, словно проверяя, плотно ли она закрыта, а затем он нажал кнопку «Принять».

На экране планшета появилось лицо Изабеллы. Она была на фоне белой стены, ярко залитой солнцем — в Нью-Йорке сейчас было серое утро, а там, где находилась она, вовсю светило солнце. Мы до сих пор не знали, где именно она скрывается:

Калифорния, Майами или, может быть, острова. Она оберегала свою тайну так же ревностно, как и свои границы.

— Доброе утро, дедушка, — голос Изы прозвучал чисто и глубоко, заполнив стерильную тишину палаты.

Она выглядела собранной: волосы уложены, строгий топ, профессиональный взгляд.

Только легкие тени под глазами выдавали, что её «отпуск» — это всё та же работа на износ, только в одиночестве.

— Изабелла, дорогая, — голос деда мгновенно потеплел. — Ты как всегда пунктуальна. Как твоё утро? Дышишь морским воздухом или это просто свет в твоем новом офисе так слепит?

Иза слабо, почти незаметно улыбнулась.

— Воздух здесь хороший, дедушка.Тишина помогает думать. Я уже проверила твои показатели за ночь — медсестры занесли их в базу. Твоё давление снова скачет. Ты ведь обещал мне не волноваться, пока я занимаюсь делами компании удаленно.

— Стараюсь, доченька, стараюсь, — дед бросил на нас с Камиллой короткий, предостерегающий взгляд. — Но без твоего пригляда в этих стенах всё кажется каким-то... разлаженным. Марта прислала отчеты, я их просмотрел. У тебя всё под контролем?

— Абсолютно, — отрезала она. — Я подготовила график на неделю. Все звонки расписаны, документы на подпись приходят курьером через нейтральный адрес. Тебе не о чем беспокоиться. Я выполняю свою часть сделки.

Я стоял в тени, затаив дыхание. Видеть её вот так, на экране, зная, что она где-то далеко и намеренно не сообщает адрес, было невыносимо.

Камилла рядом со мной сжалась, почти не дыша, её глаза бегали по лицу Изабеллы на планшете.

— Иза... — он помедлил, словно подбирая слова. — Ты не передумала? Может быть, назовешь город? Я бы прислал тебе... кое-какие личные бумаги.

— Нет, дедушка, — в её голосе прорезался металл. — Мы договорились. Я работаю, компания процветает, но моё местоположение остается моей личной территорией. Мне нужно это пространство. Без лишних визитов и звонков «по душам».

В этот момент Камилла, всё еще нервничая из-за подозрений деда по поводу её доктора, неловко переступила с ноги на ногу.

Её сумочка, которую она судорожно прижимала к себе, соскользнула и с глухим стуком ударилась о ножку стула.

Изабелла на экране планшета на мгновение замерла, её глаза цвета крепкого кофе сузились, сканируя пространство за спиной деда , которое попадало в объектив.

Я чувствовал, как у меня по спине катится холодная капля пота. Камилла рядом со мной едва дышала, вжав плечи в уши.

— Дедушка ? — голос Изы прозвучал тише, но в нём появилась та самая опасная вибрация, которую я знал слишком хорошо. — У тебя всё в порядке? Ты сказал, что сейчас время отдыха, но я слышу посторонние звуки. Ты действительно один в палате?

Дед даже не моргнул. Старая школа — он умел лгать так же виртуозно, как и управлять корпорацией. Он лишь слегка поправил подушку под спиной, создавая видимость абсолютного спокойствия.

— Не обращай внимания, дорогая, — его голос был ровным и почти ласковым. — Это просто медсестра зашла поменять капельницу. Она только что уронила лоток с медикаментами, неловкая девчонка...

Он бросил на Камиллу такой уничтожающий взгляд, что та, кажется, стала ещё меньше.

— Ты уверен? — Изабелла всё ещё всматривалась в экран. — Ты выглядишь напряженным. Если тебе что-то нужно, или если Габриэль снова донимает тебя своими визитами...

— Нет-нет, — перебил её Артур , натянуто улыбаясь. — Габриэль занят делами, как ты и просила. Я один, Иза. Просто старое сердце иногда барахлит от этих больничных запахов. Расскажи лучше, ты завтракаешь? Марта жаловалась, что ты живешь на одном кофе.

Иза чуть расслабилась, поправив прядь волос, выбившуюся из пучка. За её спиной на мгновение промелькнул солнечный блик на стекле, и я готов был отдать всё состояние, чтобы понять, какой это город.

— Завтракаю, дедушка . Не переживай. Я пришлю тебе план по слиянию через час.
Отдыхай и не слушай грохот подносов.

— Береги себя, — выдохнул дед.

Как только экран погас, в палате воцарилась такая тишина, что было слышно гудение медицинских приборов.

Он медленно повернул голову к нам. Его лицо, до этого доброе и мягкое для Изы, мгновенно превратилось в маску из застывшего камня.

Артур долго смотрел на Камиллу. Его взгляд, только что светившийся нежностью к Изабелле, потускнел и стал тяжелым, как свинец. Он видел, как она дрожит, как судорожно прижимает к себе сумку, и в какой-то момент в его глазах промелькнула не злость, а глубокая, бесконечная усталость.

Он не стал кричать. Он не стал обвинять её в неловкости или лжи. Он просто закрыл глаза, словно само присутствие этой ситуации отнимало у него последние силы, которые были нужны для борьбы с болезнью.

— Хватит, — тихо произнес он, и этот шепот был весомее любого крика. — Габриэль, уведи её.

Я сделал шаг к нему, но он лишь слабо качнул головой, не открывая глаз.

— Мне нужно отдохнуть. Этот разговор... это лицо на экране... — он запнулся, и я понял, что он говорит об Изе. — Уходите. Оба. Я хочу побыть в тишине.

Камилла, не заставляя просить дважды, пулей вылетела из палаты. Я задержался на пороге, глядя на сгорбленную фигуру деда. Он выглядел как поверженный король, который только что солгал единственному человеку, которому доверял.

— Прости, дед, — глухо сказал я.

Он не ответил.

Когда я вышел в коридор, Камилла ждала меня у окна. Её лицо было бледным, а руки всё еще подрагивали. Как только дверь палаты закрылась, она повернулась ко мне, и в её глазах стояли слезы — на этот раз настоящие, вызванные страхом перед мощью семьи Морелли.

— Габриэль, я больше не могу, — прошептала она, хватая меня за рукав пиджака. — Ты видел её? Она... она как призрак, который следит за каждым нашим шагом. Твой дед смотрит на меня так, будто я совершила преступление, просто забеременев от тебя. Пожалуйста, давай уедем в отель. Мне плохо, у меня кружится голова. Малышу нужен покой, а не этот склеп с тайнами.

Я посмотрел на неё, потом на закрытую дверь палаты. В ушах всё еще звучал спокойный, уверенный голос Изабеллы. Она была там, где-то под солнцем, работала и жила так, будто меня не существовало. А я стоял здесь, в стерильном коридоре, разрываясь между жалостью к женщине, которая носит моего ребенка, и невыносимой тоской по той, которую я предал.

— Пошли, Камилла, — я приобнял её за плечи, но движения мои были механическими. — Я отвезу тебя.

Мы шли к лифту, и я чувствовал на себе взгляды медперсонала.

Но самым тяжелым был взгляд Марты, которая стояла в конце коридора с папкой документов. Она проводила нас глазами, не проронив ни слова, но в её молчании было больше осуждения, чем во всех словах деда.

Мы вернулись в номер и гнетущая тишина номера только усиливала мое чувство вины.

Камилла сбросила туфли и бессильно опустилась на край огромной кровати. Её лицо было бледным, но в глазах зажегся какой-то новый, лихорадочный блеск.

— Габриэль, мы должны это сделать, — вдруг произнесла она, не глядя на меня. — Мы не можем больше ждать. Твой дед... он стареет, он болен. Если с ним что-то случится, я и наш сын останемся никем в этой семье. Нам нужна определенность. Нам нужна свадьба. Сейчас.

Я замер у окна, сжимая в руках стакан с водой. Слова о свадьбе ударили по мне, как физический разряд.

— Свадьба, Камилла? — я обернулся, глядя на неё с недоумением. — Ты видела, что произошло сегодня? Изабелла всё еще управляет компанией. Она — официальное лицо Морелли. Я... я еще не разведен с ней, понимаешь? Юридически это невозможно, а фактически — это будет объявлением войны всему миру.

— Но ты обещал! — её голос сорвался на плач.

— Ты обещал, что позаботишься о нас! Сколько мне еще ждать? Пока она решит вернуться и вышвырнет меня на улицу? Пока твой дед окончательно не вычеркнет нас из завещания?

Она встала, подходя ко мне вплотную. В её глазах была смесь отчаяния и расчетливости, которую я старался не замечать.

— Я не могу быть просто «той женщиной из Парижа». Я ношу твоего наследника, Габриэль! Подумай о нем...

— Камилла, остановись, — жестко прервал я её. — Я не могу подписать бумаги о разводе, пока Изабелла скрывается. Она должна выйти на связь официально. Это процесс, это суды, это разделение миллиардных активов...

И тут она сделала то, что всегда обезоруживало меня. Камилла резко охнула, её лицо исказилось от внезапной гримасы, и она обеими руками вцепилась в свой живот, сгибаясь пополам.

— Ох... нет... — выдохнула она, тяжело оседая обратно на кровать. — Малыш... он снова... Габриэль, посмотри, как он толкается! Ему больно слышать, как мы спорим. Он всё чувствует!

Я мгновенно забыл о споре. Инстинкт защитника сработал быстрее здравого смысла. Я опустился перед ней на колени и положил ладонь туда, где её руки сжимали ткань платья.

Под моими пальцами я действительно почувствовал серию резких, беспокойных толчков. Ребенок словно протестовал против напряжения в комнате.

— Тише, тише... — прошептал я, невольно смягчаясь. — Всё хорошо. Я здесь.

Камилла прижалась лбом к моему плечу, её дыхание стало прерывистым. Она гладила мою руку, направляя её по своему животу, и я видел, как её губы едва заметно дрогнули в полуулыбке, которую я принял за облегчение.

Она мастерски перевела тему, заставив меня замолчать. В этот момент для меня существовал только этот ритмичный стук новой жизни, а образ Изабеллы и мысли о разводе отошли на второй план, затуманенные инстинктом отца.

Я стоял на коленях перед ней, чувствуя ладонью эти толчки — живые, настойчивые, требующие внимания. Камилла тяжело дышала, её пальцы переплелись с моими, и в полумраке номера «The Pierre» она выглядела как сама беззащитность.

— Габриэль, — прошептала она, и в её голосе больше не было капризности, только тихая, изматывающая тоска. — Я не могу больше здесь находиться. Эти золотые стены... этот отель... это не дом. Это временное пристанище. Малыш растет, ему нужно гнездо. Ему нужен отец не на пару часов вечером, а рядом. Каждую минуту.

Она подняла на меня глаза, полные слез.

— Я хочу переехать в твой пентхаус. В наш дом. Я не могу растить ребенка в номере отеля, где за дверью вечно шуршат горничные. Ему нужно слышать твой голос по утрам, чувствовать, что он дома. Габриэль, это ведь и твой сын тоже. Ты же не хочешь, чтобы он вошел в этот мир как гость в гостинице?

Слова о пентхаусе отозвались во мне физической болью. Тот дом... он был святилищем. Каждая деталь, каждый предмет мебели которий был выбран Изабеллой. Там всё еще висел её запах, там в гардеробной всё еще висели её платья, которые я вчера сжимал в руках. Привести туда Камиллу — это не просто переезд. Это окончательное осквернение того, что мы с Изой строили годами. Это значит стереть её след из моей жизни навсегда.

— Камилла, это... это слишком быстро, — мой голос прозвучал глухо. — Пентхаус ...Тебе самой будет там неуютно.

— Мне будет уютно там, где ты! — она резко выпрямилась, и её рука на моем плече сжалась сильнее. — Почему ты так защищаешь её территорию? Она ушла! Она бросила тебя, бросила этот дом, бросила ключи! Она выбрала свободу, а я выбрала тебя и нашу семью. Если ты не впустишь меня в свой дом, значит, ты всё еще ждешь её. Значит, для тебя этот ребенок — просто досадная ошибка, которую ты хочешь спрятать в отеле подальше от глаз.

Она снова схватилась за живот, её лицо исказилось.

— Ох... опять. Видишь? Он нервничает вместе со мной. Габриэль, ради бога... просто скажи «да». Дай нам шанс стать настоящей семьей. Перевези мои вещи завтра. Я хочу быть рядом .

Я смотрел на её живот, на её заплаканное лицо, и чувствовал, как меня затягивает в воронку, из которой нет выхода. Я знал, что если соглашусь, пути назад не будет.

Изабелла никогда не переступит порог дома, в котором живет Камилла.

— Хорошо, — выдохнул я, сдаваясь под этим двойным давлением — её слез и толчков ребенка. — Завтра я распоряжусь, чтобы подготовили комнату. Ты переедешь.

Камилла тут же прижалась ко мне, осыпая мое лицо поцелуями, шепча слова благодарности. Она была счастлива. А я чувствовал себя так, будто собственноручно поджег свой последний мост.