Сердца под печатью

«Габриэль»

Коридор «Plaza Athénée» душил меня своей тишиной и запахом дорогого воска. Я стоял перед дверью номера 402, и мои костяшки горели от ударов. Каждый стук — как выстрел в пустоту.

— Иза! Открой эту чертову дверь! — мой крик сорвался на хрип, который я сам в себе ненавидел.

Где был тот холодный, расчетливый Габриэль Морелли, которого боялся весь Нью Йорк?

Сейчас я был просто тенью, раздавленной молчанием по ту сторону дерева.

Я чувствовал её присутствие. Знал, что она там, за этой тонкой преградой, дышит тем же воздухом, но между нами росла пропасть, которую не засыпать никакими деньгами.

Я сполз по стене вниз. Ноги больше не держали. Холодный ковер коридора казался единственным, что связывало меня с реальностью.

— Ты не можешь просто вычеркнуть меня... — я прислонился затылком к двери, шепча в щель замка, надеясь, что мой голос просочится к ней под кожу.

— Я человек, который дышит только тогда, когда ты рядом...

Внутри всё выло. Перед глазами стояла та проклятая ночь с Камиллой — момент слабости, когда отчаяние и алкоголь превратили меня в чудовище.

Для меня это был побег от боли, попытка заполнить дыру, которую оставила Изабелла своим уходом. А теперь эта «ошибка» превратилась в живой приговор.

— Иза... пожалуйста... — я закрыл глаза, представляя, как она сидит там, такая же сломленная. — Ты — мое солнце. Понимаешь? Без тебя здесь вечная зима. Я в тюрьме,принцесса, и ключи у тебя.

Я ударился затылком о дверь, и этот глухой звук отозвался во мне физической болью. Я готов был выть, ломать замки, умолять на коленях. Я обещал себе, что не уйду. Что буду сидеть здесь, пока здание не рухнет, пока она не посмотрит мне в глаза и не скажет, что всё кончено, глядя прямо в душу.

— Не оставляй меня одного в этой темноте, — прошептал я, чувствуя, как по щеке катится что-то горячее.

Но тишина в ответ была страшнее любого крика. Она убивала меня медленно, по секундам.

Я ждал щелчка замка, ждал, что она сорвется, закричит на меня, ударит... Но за дверью была лишь бездна. И в этой бездне я начинал тонуть, теряя последнюю надежду на спасение.

Я сидел на полу, прижавшись затылком к холодному дереву, и мне казалось, что я слышу ее дыхание.

Всего несколько сантиметров отделяли меня от женщины, которая была моим единственным якорем в этом шторме. Но тишина, доносившаяся из номера, была тяжелее свинца.

— Иза... я знаю, что ты там. Я чувствую тебя, — мой шепот сорвался, превращаясь в хрип.

— Пожалуйста. Просто один разговор. Один шанс объяснить, что та ночь... это было безумие. Я искал тебя в каждой тени, я задыхался от этой пустоты!

Я закрыл глаза, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Перед глазами стояла та проклятая квартира, запах чужих духов и мое собственное отражение в зеркале на следующее утро — отражение человека, который предал самого себя, пытаясь заглушить боль от потери Изабеллы.

— Это была ошибка отчаявшегося мужчины, Иза. Слышишь? Я просто... я не знал, как выжить без твоего света. Ты — мое солнце. Понимаешь? А без него здесь только холод и вечная зима.

Я снова ударился затылком о дверь, и этот глухой звук отозвался во мне физической болью. Я готов был выть, ломать замки, умолять на коленях.

— Не оставляй меня одного в этой темноте..— я почти прижался губами к щели в двери.

— Я буду сидеть здесь всю ночь. Всю жизнь, если потребуется. Я стану твоей тенью, только не прогоняй.

Но тишина продолжала убивать меня. Каждая секунда без ее голоса ощущалась как удар током. Я ждал, что она сорвется, закричит, проклянет меня — что угодно, лишь бы не это мертвое безмолвие.

И именно в этот момент, когда я был максимально обнажен, когда вся моя «стальная» броня Морелли лежала грудой ржавого лома у моих ног, в конце коридора послышался приглушенный стук каблуков.

Я замер, не открывая глаз. Я надеялся, что это случайный гость отеля. Но голос, разрезавший тишину, заставил мою кровь превратиться в лед.

— Габриэль... Ты всё еще здесь?

Я медленно открыл глаза и поднял голову. Камилла. Она стояла в нескольких метрах, и в ее взгляде не было сочувствия. Там была торжествующая жалость, которая обожгла меня сильнее, чем ненависть Изабеллы.

— Посмотри на себя, — ее голос был мягким, вкрадчивым, как яд. — Самый влиятельный человек Нью-Йорка сидит на ковре в отеле и умоляет женщину, которая уже вычеркнула тебя из жизни. Она не откроет, Габриэль.

Я смотрел на Камиллу, и внутри меня что-то окончательно надломилось.

Гордость, растоптанная тишиной за дверью 402, начала превращаться в горькую, уродливую ярость. Камилла была права — я унижался. Я вывернул душу наизнанку перед закрытой дверью, а в ответ получил лишь пустоту.

Я тяжело поднялся, опираясь рукой о стену. Мои колени дрожали, но лицо уже застывало, превращаясь в ту самую маску, которую Изабелла так ненавидела.

— Она не открыла, Камилла, — произнес я, и мой голос теперь звучал по-другому. Холодно. Отчужденно.

— Она снова выбрала свою гордость. «Железная леди» верна себе — она предпочла цифры и «правильные поступки» живому человеку.

Я бросил последний взгляд на дверь номера 402. Там, внутри, была моя жизнь. Но здесь, в коридоре, была реальность, которая требовала от меня снова стать хищником.

— Пойдем, — сказал я Камилле, даже не глядя на нее. — Если она хочет развода — она его получит. Если она хочет, чтобы я был отцом твоего ребенка — я им буду.

Я сделал первый шаг прочь от двери, чувствуя, как за каждым моим движением тянется шлейф из битого стекла — того, что когда-то было моим сердцем.

Перед тем как лифт открылся, я громко, чтобы каждое слово прошло сквозь дерево двери Изы, добавил:

— Знаешь, Камилла... В ту ночь всё было гораздо проще. Там не было условий. Там была просто жизнь. Пожалуй, мне этого не хватало все эти полгода.

Я вошел в лифт, не оборачиваясь. Двери закрылись, отсекая меня от прошлого. Но я знал: я только что совершил самое страшное убийство в своей жизни — я убил ту Изабеллу, которую любил больше всего на свете.

Я вернулся в номер, и само пространство люкса, еще вчера казавшееся мне вершиной успеха, теперь душило меня.

Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Внутри все клокотало от осознания того, что я натворил там, в коридоре, перед закрытой дверью Изабеллы.

Камилла стояла у окна и её вид — домашний, спокойный, уютный — вызвал во мне вспышку почти физического отвращения.

— Я заказала чай. Тебе нужно выпить что-то теплое, ты весь дрожишь. Послушай, то, что она не открыла... это к лучшему. Мы с малышом...

— Замолчи, — мой голос был тихим, но в нем прозвучала такая угроза, что она осеклась. — Просто закрой рот, Камилла.

Я швырнул ключи на стол так, что они пролетели через всю комнату.

— Ты всё испортила! — я развернулся к ней, указывая пальцем в сторону двери, за которой осталась Иза. — Она была там! Она слышала каждое твое слово! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Я почти... я почти достучался до неё!

— Габриэль, я просто хотела помочь... — голос Камиллы дрогнул.

Она сжалась, прижимая руки к животу, и этот жест на мгновение остудил мой пыл, но лишь на долю секунды.

— Помочь?! Ты ворвалась туда, когда я стоял на коленях перед единственной женщиной, которая мне важна! Ты выставила меня ничтожеством, которое бежит жаловаться к бывшей, как только перед ним закрывают дверь! — я сорвался на крик, ударив кулаком по стене.

— Убирайся! Видеть тебя не хочу!

Камилла всхлипнула. Громко, по-детски, закрывая лицо ладонями. Она опустилась на край кресла, и её плечи затряслись от рыданий.

— Ты... ты ненавидишь меня... — прошептала она сквозь слезы. — Но я ношу твоего ребенка, Габриэль. Я боюсь... я просто боюсь остаться одна в этом хаосе, который ты называешь своей жизнью.

Тишина, последовавшая за её словами, была невыносимой.

Мой гнев начал медленно оседать, оставляя после себя лишь липкую, серую усталость. Я смотрел на её поникшую фигуру, на эти дрожащие руки, и в голове всплыл образ УЗИ, который я видел . Маленькая точка. Моя кровь. Моя ответственность.

Я закрыл глаза, с силой потирая переносицу. Черт возьми, Морелли, во что ты превратил свою жизнь? Одна женщина заперлась от тебя на все замки, а вторая — жертва твоей собственной минутной слабости — рыдает в твоем номере, ожидая защиты.

Я тяжело выдохнул и подошел к ней. Опустился на корточки, чувствуя себя последним подонком на земле.

— Камилла... — я коснулся её колена, мой голос стал тише, лишившись недавней стали.

— Прости. Я не должен был на тебя орать. Это не твоя вина... это всё я. Я сам всё разрушил.

Она подняла на меня заплаканные глаза, и мне стало тошно от самого себя. Я не любил её, но я не мог быть монстром по отношению к матери моего будущего ребенка.

— Прости, — повторил я, вытирая большим пальцем слезу с её щеки. — Просто... мне сейчас очень хреново. Ложись спать. Тебе нужно отдыхать, это важно для малыша.

Я помог ей подняться и проводил к огромной кровати. Она легла, не снимая своего платья, и еще долго всхлипывала в подушку, пока сон не сморил её.

Я же так и не смог сомкнуть глаз. Я лег поверх покрывала на другом краю кровати, глядя в потолок. Расстояние между нами было всего пара сантиметров, но я чувствовал себя на другом конце галактики.

Все мои мысли были там, в номере 402. Я представлял, как Изабелла сидит в темноте, и её сердце превращается в лед из-за моих слов про «простую жизнь».

Я соврал Камилле. Я соврал Изе. И самое страшное — я соврал самому себе.

Свет парижского утра пробивался сквозь тяжелые портьеры, разрезая полумрак номера на острые, болезненные полосы.

Я открыл глаза и первую секунду не понимал, где нахожусь. Но тяжесть в груди, похожая на проглоченный гранит, мгновенно вернула меня в реальность.

Я повернул голову. Камилла спала рядом, свернувшись калачиком под одеялом. На её плечах была моя темно-синяя шелковая рубашка — та самая, которую я вчера швырнул на кресло в приступе ярости.

Она надела её ночью, пока я провалился в тяжелое, лишенное отдыха забытье.
В животе похолодело. Этот вид... эта домашняя, интимная сцена выглядела как идеальная ловушка.

— Какого дьявола... — прошептал я, садясь на кровати и закрывая лицо руками.

Я вспомнил вчерашний вечер. Свой крик, её слезы, слова о ребенке. Моя минутная слабость, моё «прости», сказанное из чувства вины, превратилось в молчаливое разрешение остаться. Я позволил ей занять место в моей постели, пока Изабелла — моя настоящая жизнь — умирала за стеной от боли, которую я же ей и причинил.

Я встал и подошел к окну, резко дернув штору. Город жил своей жизнью, равнодушный к моему краху.

«Знаешь, Камилла... В ту ночь всё было гораздо проще...» — мои собственные слова, брошенные вчера в коридоре, эхом отозвались в черепе.

Я хотел ударить Изу, хотел заставить её почувствовать хоть каплю той агонии, в которой тонул сам. Но вместо этого я просто вырыл могилу для нашего будущего.

Я посмотрел на Камиллу. Она зашевелилась, открыла глаза и улыбнулась мне — сонной, нежной улыбкой, от которой мне захотелось содрать с себя кожу.

— Доброе утро, Габриэль, — пропела она, поправляя воротник моей рубашки. — Ты уже встал?

— Вставай и одевайся, — мой голос был сухим и безжизненным, как пепел. — Через час мы выходим.

— Но... может, закажем завтрак в номер? Тебе нужно поесть перед встречей.

— Нет, — я развернулся к ней, и мой взгляд заставил её улыбку погаснуть. — Никаких завтраков. Никакой «простой жизни».Оденься и приготовься. Мы едем в «Ле Бурже». И ради всего святого, сними мою рубашку.

Я ушел в ванную, включил ледяную воду и долго стоял под струями, пытаясь смыть с себя это липкое чувство неправильности.

Я знал, что Изабелла выйдет из своего номера ровно в восемь. Я знал, что она увидит. И я знал, что никакие слова в мире теперь не смогут оправдать то, что она увидит Камиллу, выходящую из моего номера в моей одежде.

Я сам зарядил пистолет и вложил его в руки Камиллы. Теперь оставалось только дождаться выстрела.

Двери номера распахнулись, и я вышел в коридор, чувствуя себя так, словно иду на собственную казнь.

Я молился, чтобы лифт пришел быстро. Чтобы мы успели проскочить, не столкнувшись с реальностью. Но судьба в это утро явно была настроена на финал в стиле греческой трагедии.

Лифт звякнул, открывая створки. И в этот же момент дверь номера 402 отворилась.

Изабелла.
Она замерла на пороге, и время в коридоре «Plaza Athénée» просто остановилось. Она была безупречна: графитовый пиджак, идеально уложенные волосы, лицо — маска из дорогого фарфора. Но её глаза... Господи, Иза.

Вчера в них была ярость, была боль, была жизнь. Сейчас в них не было ничего. Пустота, от которой веяло абсолютным, космическим холодом.

Я сделал шаг вперед, мое горло перехватило спазмом.

— Иза... — я хотел сказать «это не то, что ты думаешь», но слова застряли комом. Потому что это было именно то.

Камилла, словно почуяв мой порыв, сделала то, что окончательно добило нас обоих. Она не спряталась.

Она вышла вперед, поправляя на плечах мою темно-синюю шелковую рубашку — ту самую, которую я носил в нашем пентхаусе, когда мы были счастливы.

Она намеренно выставила напоказ свою наготу под тонкой тканью, закрепляя за собой статус женщины, которая провела здесь ночь.

— Удачного дня, дорогой, — пропела она, и в её голосе звенел триумф, который она даже не пыталась скрыть. — Мы с малышом будем ждать тебя к обеду.

Я резко обернулся к Камилле, готовый сорваться на крик, готовый стереть эту фальшивую нежность с её лица, но было поздно.

Я увидел, как взгляд Изабеллы скользнул по моей рубашке на её плечах. Я увидел тот короткий миг, когда её зрачки расширились от невыносимой боли, а потом... потом свет в них окончательно погас.

— Замолчи, — бросил я Камилле, но это прозвучало жалко.

Двери лифта начали закрываться. Изабелла шагнула внутрь, и я, движимый каким-то животным инстинктом самосохранения, ввалился следом.

Камилла осталась снаружи, её торжествующая улыбка — последнее, что я увидел перед тем, как створки сомкнулись.

Мы остались одни в тесном пространстве, пропитанном запахом моего предательства.

— Иза, послушай... я... — я сделал шаг к ней, протягивая руку, но она вскинула свою, даже не глядя на меня.

— Замолчи, Габриэль, — её голос был тихим, лишенным всяких эмоций. Это был голос «Железной леди», подписывающей приговор компании-банкроту.

— Мне плевать на твои оправдания. Мне плевать, сколько раз ты за эту ночь вспомнил «простую жизнь».

— Я был вне себя! Она просто осталась, потому что ей стало плохо... — я ненавидел себя за то, как это звучало. Ложь, перемешанная с трусостью.

— Оставь это для своих адвокатов, — она наконец повернулась ко мне, и я отшатнулся.

В её взгляде не было даже гнева. Только брезгливость, как если бы она смотрела на пятно грязи на дорогом ковре.

— На встрече мы будем идеальными партнерами. Мы подпишем это слияние. Ты получишь свои миллиарды. А потом — документ о нашем разводе. Без обсуждений.

— Изабелла, ты не можешь так просто... — я попытался перехватить её руку, но она ударила меня по ладони. Хлестко. Больно.

— Я могу всё. Ты сам вчера напомнил мне, кто я. «Железная леди» верна себе, помнишь? Ты хотел женщину без условий? Ты её получил. Теперь у нас только бизнес. Никаких чувств, Габриэль. Они сгорели в этом коридоре в четыре утра.

Лифт плавно остановился на первом этаже. Двери разъехались, и нас ослепили вспышки камер папарацци.

Я стоял, парализованный осознанием того, что я только что потерял всё. А Изабелла... она мгновенно натянула на лицо безупречную маску уверенности. Она взяла меня под локоть — её пальцы были ледяными сквозь ткань пиджака.

— Улыбайся, Морелли, — прошептала она мне на ухо сквозь зубы, сияя для прессы своей самой ослепительной и мертвой улыбкой. — Это твой последний выход в качестве моего мужа. Постарайся не испортить кадр.

Я выдавил ответную улыбку, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно превращается в пепел.

Шоу продолжалось, но я знал: занавес уже упал, и я остался на сцене в полном одиночестве.

Зал переговоров в «Ле Бурже» казался мне стерильным склепом. Вокруг роились люди в дорогих костюмах, шуршали бумаги, открывались файлы на планшетах, но для меня весь мир сжался до одной точки — до женщины, сидевшей во главе стола.

Изабелла вела встречу с пугающим, почти нечеловеческим совершенством. Её голос, чистый и ровный, разрезал пространство, как лазер.

Она жонглировала графиками, подавляла возражения инвесторов одной короткой фразой и диктовала условия слияния так, словно подписывала не контракт на миллиарды, а смертный приговор.

Я не слышал ни слова.

Я просто смотрел на неё. На то, как прядь её волос выбилась из идеальной прически, и ей было на это плевать. На то, как её пальцы с безупречным маникюром перелистывали страницы — те самые пальцы, которые еще неделю назад нежно перебирали мои волосы в нашем пентхаусе.

«Как ты можешь быть такой?» — кричало всё внутри меня. — «Как ты можешь обсуждать логистику и налоги, когда между нами только что разверзлась бездна?»

Она ни разу не взглянула на меня. Ни разу. Я был для неё предметом мебели, необходимым атрибутом сделки, не более. Для инвесторов мы были «золотой парой» бизнеса, но я чувствовал, как от неё исходит холод такой силы, что у меня немели кончики пальцев.

— Господа, — её голос вырвал меня из оцепенения. — Пункт 14.2 изменен в соответствии с нашими требованиями. Слияние «Nexus Advisory» и «Isabella K.» завершено. Благодарю за конструктив.

Она закрыла крышку ноутбука. Этот сухой, короткий звук прозвучал для меня как выстрел. Всё. Сделка века закрыта. Мы стали богаче на цифры с невероятным количеством нулей, но я чувствовал себя нищим, стоящим на паперти.

Инвесторы начали подниматься, завязывались оживленные беседы, кто-то тянулся ко мне пожать руку.

Я отвечал на автомате, изображая успех, но мои глаза были прикованы к ней.
Изабелла встала. Она не стала допивать воду, не стала собирать визитки. Она просто кивнула присутствующим — коротко, профессионально, обезличено.

— Благодарю всех. Мой ассистент разошлет итоговые протоколы в течение часа. Хорошего дня.

И она пошла к выходу. Прямая спина, уверенный шаг, стук каблуков, отбивающий ритм моего краха. Она не обернулась. Не бросила на меня даже прощального, исполненного ненависти взгляда.

Ненависть — это всё еще чувство. А в её уходе было нечто гораздо более страшное: окончательное, бесповоротное равнодушие.

Она просто вышла из здания, оставляя меня в окружении людей, поздравлений и фотовспышек.

Я стоял посреди этого триумфа и понимал: «Железная леди» победила. Она забрала свою долю, свою гордость и свою жизнь, оставив мне только пустые миллиарды и запах её духов, который медленно растворялся в кондиционированном воздухе зала.

Я вырвался из цепких рук Алекса и охраны, чуть не сбив с ног какого-то репортера.

Стеклянные двери «Ле Бурже» разъехались с раздражающим шипением, и я выскочил на раскаленный асфальт.

Пусто.

Только черный «Мерседес» Изабеллы, блеснув на солнце полированным боком, скрылся за поворотом, оставляя после себя лишь легкое облако выхлопных газов и тишину.

Она уехала. Даже не посмотрела в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, жив ли я после того, как она вырвала мне сердце на глазах у десяти самых влиятельных людей Европы.

В кармане пиджака задрожал телефон. Я выхватил его, надеясь... Господи, я всё еще на что-то надеялся. Но на экране светилось имя, которое заставило мои внутренности сжаться в тугой узел.

Старик. Мой дед. Глава клана Морелли.

— Слушаю, — хрипло ответил я, чувствуя, как пот катится по виску.

— Габриэль, — голос деда был похож на хруст сухого льда. В нем не было гнева, в нем было нечто похуже — приговор. — Я не знаю, какую именно глупость ты совершил в Париже. Я не знаю, какая грязь вылезла наружу, что Изабелла прислала своих адвокатов в мой офис через десять минут после подписания контракта.

Я замер, глядя на пустую дорогу. Адвокаты. Она не теряла ни секунды. Пока я смотрел на её профиль в зале переговоров, она уже отдавала приказ уничтожить наш брак юридически.

— Дед, я всё улажу... — начал я, но он перебил меня коротким, сухим смешком.

— Уладишь? Изабелла подает на развод, Габриэль. Полный разрыв. Она выставляет такие условия, что наша репутация пойдет ко дну вместе с твоими амбициями. Слушай меня внимательно: у тебя есть ровно сутки. Двадцать четыре часа, чтобы прилететь в Нью-Йорк, сесть в моем кабинете и объяснить, почему самая ценная женщина в твоей жизни уходит от тебя.

Он сделал паузу, и я услышал, как он тяжело выдохнул.

— Если через сутки ты не вернешь её или не дашь мне весомую причину этого краха — ты лишаешься всего. Наследства, доли в компании, имени Морелли. Ты выйдешь из этого офиса в том, в чем придешь, и больше никогда не переступишь порог моего дома. Ты меня понял?

Связь прервалась. Я стоял один на парковке «Ле Бурже», сжимая телефон так сильно, что экран пошел мелкими трещинами.

Вокруг меня был Париж, город любви и романтики, который за одну ночь стал моей личной Голгофой. Миллиарды, за которые я боролся годами, теперь ничего не стоили.

Дед был прав — Изабелла была самым ценным активом. И я, Габриэль Морелли, умудрился его обанкротить.

Я поднял голову к небу, щурясь от яркого света. 24 часа. У меня было 24 часа, чтобы совершить невозможное: убедить женщину, которая видела Камиллу в моей рубашке, что я всё еще достоин её любви.

— Алекс! — крикнул я, оборачиваясь к выходу.

— Самолет. В Нью-Йорк. Сейчас же!

Полет через Атлантику превратился в бесконечную пытку.

Я мерил шагами салон самолета, глядя на облака под крылом, которые казались такими же холодными и недосягаемыми, как Изабелла. Мысли путались.

Перед глазами стоял ее ледяной взгляд в лифте и торжествующая полуулыбка Камиллы в дверном проеме.
Как только шасси коснулись земли, я отдал приказ Алексу:

— Камиллу — в «The Pierre». Сними ей люкс, поставь охрану у дверей. Никаких контактов с прессой. Никаких звонков. Она не должна существовать для этого мира, пока я не разберусь с дедом.

Сам я запрыгнул в машину и гнал по хайвею так, словно за мной гналась сама смерть. Поместье Морелли встретило меня гнетущей тишиной, которая взорвалась в ту же секунду, как я переступил порог кабинета деда.

— Ты! — старик вскочил из-за стола, его лицо было багровым, а вена на виске вздулась так, что казалось, она сейчас лопнет.

— Какого черта ты натворил в Париже, Габриэль?! Адвокаты Изабеллы уже прислали уведомление о раздельном проживании! Она требует аннулировать пункты о совместном управлении! Ты хоть понимаешь, что без её подписи наш союз с инвесторами — это просто бумага для растопки камина?!

— Дед, успокойся, дай мне объяснить... — я пытался подойти, но он ударил тростью по столу с такой силой, что стакан с водой опрокинулся.

— Объяснить?! Что ты объяснишь? Свою импотенцию в переговорах с собственной женой? Или то, что ты позволил «Железной леди» выставить нас на посмешище?!

Я почувствовал, как внутри меня закипает ответная ярость. Хватит лжи. Хватит декораций.

— Другая женщина беременна от меня, Артур! — выкрикнул я, и мой голос эхом отразился от высоких потолков. — До Изабеллы... Это была случайность, но теперь она здесь, в Нью-Йорке. У нее шесть месяцев срока, и это мой ребенок. Мой наследник!

Тишина, наступившая после моих слов, была страшнее любого крика. Дед замер. Его глаза расширились, рот приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, но воздух застрял в легких. Он медленно потянулся к груди, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Ты... ты разрушил... всё... — прохрипел он.
Трость выпала из его рук, с грохотом ударившись о паркет. Лицо деда из багрового мгновенно стало землисто-серым. Он начал оседать, цепляясь за край стола, и бумаги — те самые документы о разводе — полетели на пол вместе с ним.

— Дед! — я бросился к нему, подхватывая его обмякшее тело. — Лоренцо! Мартин, скорую! Живо!

В доме начался хаос. Прислуга, охрана, врачи... Я стоял в коридоре, глядя, как парамедики катят носилки к выходу. Мои руки дрожали, а на рубашке остались пятна от его одеколона.

Я остался один в пустом, огромном холле. Моя жизнь превратилась в руины за сорок восемь часов.

Жена ненавидит меня и подает на развод. Любовница заперта в отеле с моим будущим ребенком. А человек, который был единственным столпом этой семьи, сейчас борется за жизнь «Маунт-Синай».

Я вытащил телефон и дрожащими пальцами набрал номер Изабеллы. Я знал, что она не ответит. Но мне нужно было, чтобы она знала.

—Иза, деда схватило сердце. Он в больнице . Пожалуйста... он звал тебя приедь пожалуйста.