Сердца под печатью

«Габриэль»

Я опустил её на кровать — медленно, контролируя каждый сантиметр падения, будто она сделана из тончайшего стекла, которое я сам же и разбил бы, если бы не сдерживался.
Простыни всё ещё хранили наш ночной запах. Это было правильно. Никаких горничных, никаких чужих рук сегодня здесь. Только мы.

Она попыталась сесть ровнее, привычно подтянуть колени к груди — маленькая, почти незаметная защита, которую она включает автоматически. Я перехватил её запястья — уже без бинтов, где были еще свежые рани которые покрились уже защитной коркой.

Аптечка на тумбе выглядела чужеродно среди её вещей. Слишком белая, слишком стерильная, пахнущая спиртом и страхом. Я открыл её, достал антисептик. Мои пальцы казались мне сейчас неповоротливыми обрубками — я привык ломать кости, а не латать кожу, которая тоньше лепестка розы.

— Будет щипать, — бросил я, не поднимая глаз.

Желваки сводило от напряжения. Мне нужно было сосредоточиться на деле, а не на том, как я ненавижу себя за каждую секунду своего отсутствия позавчера.

Когда первая капля раствора коснулась её содранных запястий, она дернулась. Всего один короткий рывок, но я почувствовал его так, словно ток прошел через мои собственные нервы. Иза тут же замерла, впившись пальцами в простыни, и уставилась в окно с таким видом, будто её это вообще не касается.

Опять эта маска. Гордая, недоступная, непробиваемая Изабелла. Она считала солнечные зайчики на стене, пока я видел перед собой разодранное мясо и свежие следы от веревок.

— Принцесса, — позвал я. Голос подвел, прозвучав слишком низко.

Она не шелохнулась. Только костяшки её пальцев, вцепившихся в матрас, побелели до синевы.

— Изабелла, посмотри на меня.

Она повернула голову — медленно, через силу. В её глазах застыло то самое упрямство, которое я обычно хотел выбить из неё поцелуем, но сейчас оно меня бесило. Я видел всё: испарину на лбу, то, как мелко дрожат её ресницы, как она душит в себе каждый вздох.

— Почему ты молчишь? — я почувствовал, как внутри закипает глухая ярость. — Тебе больно.

— Всё нормально, Габриэль. Просто продолжай. Это быстрее закончится, если ты не будешь отвлекаться.

Я не выдержал. Отшвырнул антисептик в сторону — он с глухим стуком упал на ковер — и перехватил её ладони. Я держал их бережно, но крепко, не давая ей снова сбежать в своё внутреннее убежище.

— Ты опять это делаешь, — прорычал я, надвигаясь на неё. Расстояние между нами сократилось до предела, я видел каждую черточку её лица. — Строишь из себя железную леди. Здесь нет камер, Иза. Здесь нет врагов. Тебе не нужно «терпеть» при мне.

— Я просто не хочу... — она запнулась. Один её глаз подозрительно блеснул.

— Не хочешь чего? Быть настоящей? — я горько усмехнулся.

Я наклонился к её рукам и осторожно подул на воспаленную кожу. Она вздрогнула, по её телу пробежала волна мурашек, и это было честнее любых слов.

— Если тебе больно — скажи «больно». Если хочешь кричать — кричи. Но не смей закрываться от меня, когда я пытаюсь тебя лечить.

Я снова взял вату. Теперь я двигался так медленно, что это граничило с пыткой для нас обоих. Я едва касался её, боясь, что моё дыхание причинит ей вред.

— Я видел, как ты зажмурилась, — прошептал я, распределяя мазь по ранам. — Каждый раз, когда ты вздрагиваешь, у меня внутри что-то ломается. Ты думаешь, что твоё терпение — это сила? Нет. Твоё доверие ко мне — вот в чём сила.

Я поднял взгляд, и наши глаза встретились. Я больше не скрывал своей муки — пусть видит, что она делает со мной своей тишиной.

— Больно, — наконец выдохнула она. Этот звук был тихим, надломленным, но для меня он прозвучал громче взрыва. — Габриэль, это чертовски больно.

Я закрыл глаза и выдохнул. В груди наконец немного отпустило — она впустила меня. Она перестала воевать со мной.

— Знаю, маленькая. Почти закончил.

Я бинтовал её руки с той тщательностью, с которой саперы обезвреживают бомбу. Виток к витку. Когда я закончил, я не смог заставить себя отстраниться. Я поднес её забинтованные запястья к своему лицу, прижал их к щекам и закрыл глаза. Кожа пахла мазью и ею — моей Изой.

— Больше никто и никогда не заставит тебя терпеть боль, — пообещал я, и это была не просто фраза. Это была клятва, которую я скреплял своей жизнью. — А если кто-то попробует... он будет молить о том, чтобы я просто его пристрелил.

— Лежись принцесса.

Один короткий слог. Не просьба.

Она выдохнула через нос, с той самой искрой в глазах, которая всегда меня одновременно бесит и заводит до дрожи в пальцах.

— Ты правда собираешься играть в тюремщика весь день?

Я наклонился, упираясь руками по обе стороны от её плеч. Волосы всё ещё влажные после душа, падают ей на лицо. Я убрал прядь большим пальцем.

— Я не играю, принцесса. Я исполняю приказ. И мне он, честно говоря, нравится больше, чем любой контракт за последние пять лет.

Она фыркнула, но смех получился слабым, надтреснутым. Я вижу, как она борется — хочет быть прежней колючей Изабеллой, которая всегда на шаг впереди, всегда с ответом наготове. Но тело её выдаёт: расслабляется подо мной, дышит чаще, когда я просто нависаю, не касаясь.

— И что теперь? — спрашивает она тихо. — Будешь кормить меня с ложечки и читать сказки перед сном?

Я усмехаюсь прямо ей в губы.

— Если захочешь — да. Но сначала...

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встать с кровати. Она инстинктивно тянется за мной взглядом — и это маленькая победа, которую я не показываю.

Я отхожу к комоду. В горле всё еще стоит ком от того, как она пыталась защититься, подтянув колени к груди. Моя Иза, которая всегда шла с поднятым забралом, теперь ищет спасения в таких простых движениях.

Я нахожу её любимый кашемировый кардиган — огромный, уютный, пахнущий лавандой и её духами.

Возвращаюсь к кровати. Она смотрит на меня настороженно, но я не даю ей шанса вставить колкость.
Я сажусь позади неё, заставляя её сесть прямо. Она замирает, когда мои руки касаются её плеч.

— Руки вверх, — командую я негромко.

Она подчиняется — медленно, чуть заторможенно. Я осторожно продеваю её ладони, замотанные свежими бинтами, в мягкие рукава. Стараюсь не задевать кожу, действую так, будто на кону жизнь. Когда ткань окутывает её плечи, я сам застегиваю пуговицы — одну за другой, снизу вверх, до самого горла.

— Холодно, — поясняю я на её немой вопрос. — И ты дрожишь, хотя пытаешься это скрыть.

Она ловит мой взгляд, и я вижу, как её губы подрагивают.

Мои пальцы задерживаются на верхней пуговице, почти касаясь её подбородка.

— Я закажу еду. И если ты думаешь, что я оставлю тебя одну даже на те три минуты, пока курьер поднимется — ты плохо меня знаешь.

Она опускает голову, и её лоб упирается в мою грудь. Ткань кардигана мягко топорщится.

— Габриэль... — в её голосе уже не насмешка, а что-то другое. Глухая, изматывающая усталость. — Ты не обязан всё это делать. Это не прописано в контракте.

Я резко замираю. В груди вспыхивает тяжелое, темное пламя.

— Обязан.

Слово падает между нами, как свинцовый груз. Я беру её за лицо, заставляя смотреть на меня.

— Я обязан, принцусса. Потому что позавчера я не был там, где должен был быть. Сто восемьдесят минут ты провела в темноте, пока чьи-то грязные руки касались тебя. И каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу твой крик, который не успел заглушить. Поэтому да. Я обязан. И буду должен тебе до своего последнего вздоха.

Она молчит. Долго. Её дыхание постепенно выравнивается, становясь теплым пятном на моей ладони. Она больше не пытается казаться колючей. Она просто прижимается щекой к моей руке, принимая этот факт. Принимая меня.

Я перемещаюсь, садясь на край кровати так, чтобы она могла чувствовать моё тепло. Кладу ладонь ей на бедро поверх мягкого кашемира — просто держу. Не давлю. Не требую. Просто даю понять: я здесь. Я — твой якорь.

— Что ты хочешь съесть?

Она смотрит на меня снизу вверх, долго изучает лицо.

— Всё равно. Только... не уходи далеко.

Вот оно.

То, чего она никогда не просила вслух.
Я киваю. Один раз. Крепко.

— Никуда не уйду.

Беру телефон, открываю приложение доставки. Она придвигается ближе, кладёт голову мне на плечо, пока я листаю меню. Её дыхание щекочет шею — тёплое, живое. — Панкейки с кленовым сиропом и беконом, — бормочет она в мою кожу. — И черный кофе. И... вишнёвый пирог, если есть.

Я усмехаюсь уголком рта.

— Всё будет.

Пока заказ оформляется, она внезапно перехватывает мою свободную руку. Переплетает пальцы. Крепко.

— Габриэль.

— М?

— Не надо меня жалеть.

Я поворачиваю голову, ловлю её взгляд.

— Я тебя не жалею

.
Пальцы сжимаются сильнее.

— Тогда что это?

Я долго молчу. Потом отвечаю честно — так, как умею только с ней.

— Это страх.

Она моргает. Не ожидала.

— Страх потерять тебя. Страх, что в следующий раз я опять опоздаю. Страх, что однажды закончется контракт и ты решишь, что проще исчезнуть, чем быть под такой... — я киваю на наши сцепленные руки, — ...опекой.

Она молчит секунду. Две.

Потом тянется и целует меня — коротко, но сильно. Прямо в уголок рта.

— Тогда не опаздывай больше.

Я выдыхаю сквозь зубы.

— Не опоздаю.

Она откидывается на подушки, тянет меня за собой.

— Ложись. Пока еда не приехала — просто полежи. Без допросов. Без планов мести. Без деда на фоне. Просто... полежи.

Я ложусь. Она тут же пристраивается сверху — грудь к груди, подбородок на моей ключице, ноги переплетаются с моими. Как будто хочет проверить, на месте ли я весь.

Я обхватываю её спину одной рукой. Другой — затылок. Держу.

— Принцесса.

— Мм?

— Розовый друг всё ещё на полу.

Она тихо смеётся — впервые за утро по-настоящему.

— Пусть лежит. Сегодня он проиграл окончательно.

Я целую её в макушку. Долго. Вдыхаю запах её шампуня, смешанный с моим гелем для душа.

— Хорошо.

И мы просто лежим.
Солнце ползёт по стене.
Телефон молчит.

А я впервые за очень долгое время не думаю о том, что нужно контролировать.
Потому что самое важное уже здесь — у меня на груди, дышит ровно и держится за меня так, будто я — единственное, что между ней и остальным миром.
И я не собираюсь это отпускать.

Вечер пришел незаметно, расплескав по стенам длинные тени и густые синие сумерки. Иза задремала, свернувшись калачиком под боком . Я так и не выпустил её из кольца рук, стоически игнорируя затекшее плечо и настойчивую вибрацию рабочего телефона на тумбочке.

Тишину, в которой я наконец начал различать ровное дыхание Изы, распорол звонок домофона. Звук был наглым, бесцеремонным. Я подорвался на месте, мышцы отреагировали быстрее мыслей — тело само вернулось в режим «объект под угрозой».

— Сиди. Я открою, — отрезал я, когда Иза вздрогнула, вырываясь из полусна.

— Это Марта. И Алекс, скорее всего, — она сонно потянула на себя плед, пытаясь укутаться. — Она писала, что придет.

Я кивнул направляясь к двери.

Через минуту прихожая заполнилась шумом, который я едва выносил.

— Иза ! Живая? Дышит? — Марта влетела в гостиную как стихийное бедствие, размахивая каким-то веником из эвкалипта и бутылкой вина. За ней тенью следовал Алекс. Он выглядел спокойным, но я заметил, как он сжимает в руке запасной ключ — на случай, если бы я не открыл.

Марта замерла на полуслове, как только увидела нас.

Я дошел до двери и рывком распахнул её. На пороге стояла Марта — в руках охапка эвкалипта и бутылка вина, вид такой, будто она собралась брать крепость штурмом. За её спиной маячил Алекс с коробкой пирожных. Увидев меня — босого, в одних штанах и с влажными после душа волосами, — Марта осеклась на полуслове, но тут же боком проскользнула мимо меня в квартиру.

— Иза! Ты как? Дышишь? — её голос уже гремел из коридора.

Я закрыл дверь на все замки и неспешно пошел следом. Когда я вошел в гостиную, Марта и Алекс уже застыли посреди комнаты, глядя на Изу. Она сидела на диване, взъерошенная,в кардегане, который сползал с плеча.

Я не остался стоять в стороне. Я прошел к дивану и сел рядом с ней — намеренно близко, так, чтобы она чувствовала моё тепло. Моя рука сама собой легла ей на талию, притягивая к себе, обозначая границы перед незваными гостями.

Вот тут-то Марту и «накрыло». Она медленно, будто в замедленной съемке, опустила пакет на пол. Глаза у неё стали круглыми, как блюдца. — Ого... — выдавила она, переводя взгляд с моих татуировок на Изу, которая под моей рукой внезапно затихла, вместо того чтобы возмутиться.

Алекс аккуратно пристроил коробку на край стола, издав короткий, ошеломленный смешок.

— Ну всё. Кажется, мы опоздали к финалу сезона. Или зашли на премьеру совсем другого кино.

Я почувствовал, как щеки Изы начинают заливать густым румянцем. Она попыталась спрятаться в складках пледа.

— Вы пришли проведать жертву, а не устраивать шоу, — проворчала она.

Но Марта застыла, сканируя нас с таким видом, будто увидела, как оживает статуя.

— Жертва, значит? — голос её дрогнул от смеси шока и ехидства. — А почему тогда жертва выглядит так, будто её весь день... — она сделала паузу, от которой воздух в комнате стал густым, — ...усиленно убеждали, что жизнь — это сплошная безопасность? Иза, на тебе твой домашный кардиган. На нём — ни черта, кроме штанов. И он трогает тебя так, будто ты — его личный слиток золота.

Я встретил её взгляд в упор. Никакого смущения — только холодная, торжествующая уверенность.

— Потому что убеждал, — подтвердил я, и уголок моих губ непроизвольно дернулся вверх. — И, как видишь, успешно.

Марта буквально рухнула в кресло напротив, всё еще не сводя с нас потрясенного взгляда.

— Я не верю своим глазам. Неделю назад она писала мне, что придушит тебя, если ты еще раз повелешь себя как придурок. А сейчас? Она льнет к тебе, ты поправляешь ей плед... Вы вообще в курсе, насколько это не соответствует вашему обычному «я тебя ненавижу»?

Иза фыркнула в кулак, пытаясь скрыть улыбку. Я же просто молча натянул плед ей на ноги чуть выше. Мне было плевать на их удивление. Пусть смотрят. Пусть знают, что правила изменились.

Марта пришла в себя подозрительно быстро. Шок в её глазах сменился тем самым опасным блеском, который обычно не предвещал мне ничего хорошего. Она выудила из пакета штопор, и уже через минуту по комнате поплыл аромат терпкого вина.

— Так, « убедитель», — Марта протянула мне бокал, прищурившись. — Раз уж ты у нас теперь не просто замок на двери, а целый хранитель домашнего очага, скажи: ты и готовить ей будешь? Или твой функционал ограничен только тем, чтобы эффектно ходить без рубашки и пугать курьеров?

Я принял бокал, краем глаза заметив, как Иза спрятала улыбку в своем вине.

— Мой функционал шире, чем ты можешь себе представить, Марта, — ответил я максимально ровным голосом, хотя внутри подмывало ответить резче. — Но курьеры действительно стали приходить быстрее.

Алекс хмыкнул, по-хозяйски расставляя пирожные.

— Габриэль, ты только учти: если ты решишь перевести её на армейский паек, мы её выкрадем обратно. Она без своих эклеров становится социально опасной.

— Я заметил, — я бросил взгляд на Изу. Она уже вовсю уплетала пирожное с вишней, и на её нижней губе осталась капля крема.

Прежде чем она успела потянуться за салфеткой, я просто подался вперед и стер этот крем большим пальцем. Медленно. На глазах у всех. Иза замерла, её дыхание на мгновение сбилось, а щеки снова вспыхнули.

— Эй! — Марта едва не выронила бокал. — Мы всё еще здесь, если вы не заметили! Габриэль, это было... чертовски непрофессионально. И ужасно мило. Фу, меня сейчас стошнит от нежности.

— Привыкай, — отозвался я, возвращаясь на место и снова притягивая Изу к своему плечу. — Терапия требует радикальных методов.

Вечер потек в каком-то странном, непривычном для меня ритме. Они болтали о каких-то общих знакомых, о выставке, на которую Иза собиралась в следующем месяце, о глупых сплетнях из офиса.

Ни слова о подвалах, веревках или Джоша. Только смех Марты и спокойный голос Алекса.
Я почти не участвовал в разговоре, но мне впервые в жизни не было скучно просто слушать. Иза постепенно расслаблялась. Её голова всё тяжелее ложилась мне на плечо, а пальцы, которыми она раньше нервно терзала край пледа, теперь лениво переплелись с моими.

— Габриэль, — позвал Алекс, когда Марта отвлеклась на телефон. — Ты ведь понимаешь, что теперь тебе придется терпеть её характер 24 на 7 без права на отгул? Она же заставит тебя смотреть все части «Гордости и предубеждения». — Я пережил три года с ней в офисе, Алекс, — ответил я, чувствуя, как Иза тихо фыркает мне в ключицу. — Думаю, Джейн Остин меня не добьет.

— О, ты недооцениваешь мощь британской классики в её исполнении, — засмеялась Марта, убирая телефон. — Она еще и цитировать заставит. Представляю: Габриэль в кобуре, с каменным лицом, декламирует стихи.

Я посмотрел на Изу. Она подняла на меня глаза — светлые, живые, в которых наконец-то не было того ледяного ужаса. Она выглядела счастливой. По-настоящему. И если ради этого мне нужно было стать объектом их подколок на весь вечер — что ж, это была самая легкая миссия в моей карьере.

— Если она попросит, — сказал я тихо, глядя прямо ей в глаза, — я выучу их наизусть.

В комнате на секунду повисла тишина. Марта закатила глаза и театрально вздохнула:
— Всё, Алекс, уходим. Тут уровень романтики превысил все допустимые нормы. Если останемся еще на пять минут, я начну верить в единорогов.

Они ушли так же шумно, как и появились, оставив после себя пустую бутылку вина, крошки от пирожных и странное, почти забытое чувство тепла в груди.

Я закрыл дверь на все обороты и вернулся в гостиную.

Иза сидела неподвижно, глядя на пустые бокалы, и я видел, как медленно, вместе с ушедшим шумом голосов, её покидают последние силы. Адреналин, который держал её весь вечер перед друзьями, испарился, оставив после себя лишь серую, изматывающую пустоту.
Её веки потяжелели, голова снова начала клониться к моему плечу.

— Всё, маленькая. На сегодня хватит, — тихо сказал я.

Она попыталась что-то возразить, разомкнула губы, но вместо слов вышел лишь долгий, прерывистый зевок. Она была похожа на ребенка, который до последнего не хочет признавать, что праздник окончен.

Я не стал ждать, пока она соберется с мыслями. Я просто подхватил её под спину и колени. Она была почти невесомой — или это я был на таком взводе, что не чувствовал веса. Иза инстинктивно обхватила меня за шею, зарываясь лицом в изгиб плеча, и я ощутил её горячее дыхание на своей коже.

В спальне царил полумрак, разбавленный только слабым светом уличных фонарей. Я осторожно опустил её на кровать, стараясь не тревожить забинтованные руки. Она тут же свернулась на боку, занимая свою половину матраса, и мгновенно провалилась в тот глубокий, тяжелый сон, который бывает только после большой беды.

Я задержался на мгновение, поправляя одеяло. В свете луны её лицо казалось бледным, почти прозрачным.

— Спи, — прошептал я, коснувшись губами её лба. — Завтра будет легче.

Если хотите больше спойлеров и обсуждать героев вместе со мной — я жду вас в Telegram. Romelia _books