Сердца под печатью

«Габриэль»

Прошло два дня. Два дня тишины, которые мы купили ценой моей бессонницы и чьей-то крови.

Я стоял у окна в гостиной, затягивая узел Понял тебя. Убираем лишний пафос с акциями и женитьбой. Сейчас это просто будни: он уезжает в свой офис решать проблемы, а она остается в его квартире — в безопасности, но в своем рабочем ритме.

Я застегнул часы и поправил манжеты пиджака. Два дня в четырех стенах были пределом моей выносливости. Город не ждет, дела не стоят, а враги, которых я еще не успел достать, начинают чувствовать безнаказанность.

Я подошел к двери кабинета. Иза сидела там с самого утра. Мой кабинет превратился в филиал её компании: повсюду папки, графики на мониторах и этот специфический запах работающего на полную мощность офиса. Она была в наушниках, что-то быстро печатая и хмурясь своим мыслям. Мой свитер всё еще был на ней — рукава закатаны, открывая аккуратные бинты.

Я коснулся её плеча. Она вздрогнула и сдернула наушники.
— Я ухожу в офис, — сказал я. — Нужно разгрести то, что накопилось за эти дни.
Иза выдохнула, откидываясь на спинку кресла. Её взгляд на мгновение смягчился, перестав быть «деловым».
— Да, конечно. Я и сама погрязла в отчетах. — Пытаюсь спасти квартальный отчет. Мои замы решили, что если я «на больничном», то можно расслабиться. Ошибаются. Завтра я устрою им видеоконференцию, от которой у них волосы дыбом встанут.

Я положил ладонь на стол рядом с её рукой.

— Охрана проинструктирована. В квартиру никто не войдет. Если доставят документы — их оставят в сейфе в прихожей. Из дома — ни ногой.

— Я поняла, Габриэль, — она слабо улыбнулась. — Я не собираюсь совершать побег. У меня тут слияние на кону, мне некогда гулять.

Я наклонился и коротко поцеловал её в висок. Она пахла кофе и тем самым спокойствием, которое я так боялся потерять.

— Вечером буду. Ешь, а не только пей этот яд, — я кивнул на пустую чашку.

Мой офис встретил меня холодным блеском стекла и суетой, которая мгновенно затихала, стоило мне пройти по коридору. Сотрудники вжимали головы в плечи. Они знали: если я отсутствовал два дня, значит, сейчас начнутся разборы.

Я сел в свое кресло. Вид из окна на город больше не приносил того привычного чувства контроля. Теперь мои мысли постоянно соскальзывали к камере наблюдения в моей квартире, к которой у меня был доступ с телефона.

День прошел в бесконечных совещаниях и звонках.

— Босс, отчеты по логистике за прошлый квартал, — Марк положил папку на стол..

— Соедини меня с отделом безопасности. Мне нужны полные данные по тем, кто обеспечивал охрану Изабеллы в день похищения. Я хочу знать имена всех, кто «не заметил» взлома.

Я работал на износ. Телефон на столе то и дело загорался уведомлениями, но я ждал только одного. И оно пришло около шести вечера. Короткое сообщение от Изы:

«Выиграла тендер. Закажи что-нибудь вредное на ужин, я хочу это отпраздновать».

Я усмехнулся, глядя в экран. Моя железная леди. Даже запертая в четырех стенах, она продолжала разносить конкурентов в пух и прах.

— Марк, — позвал я помощника.

— Да?

— Свободен. И закажи доставку из того ресторана с морепродуктами на мой домашний адрес. К восьми.

Я закрыл ноутбук. Дела могли подождать. Дед со своими акциями мог подождать еще вечность. Сейчас мне просто хотелось вернуться в квартиру, где в моем кабинете сидит женщина в моем свитере и ждет меня, чтобы разделить свою победу.

Я вышел из офиса, на ходу проверяя через приложение статус домашней сигнализации. Все чисто. Все под контролем.

Вечер в пентхаусе прошел в том редком спокойствии, которое бывает только после большой победы. Мы сидели в гостиной, окруженные коробками из ресторана, и я просто слушал её. Иза азартно расписывала, как её команда «дожала» тендер. В её глазах снова плясали те самые дерзкие искры, и я чувствовал, как внутри меня наконец отпускает холодное напряжение последних дней.

Когда с едой было покончено, она откинулась на подушки, вытянув ноги.

— Это был идеальный день, Габриэль. Кажется, твои «стены» приносят мне удачу. Я усмехнулся, глядя на неё. Она выглядела расслабленной, почти домашней в моем свитере. Я накрыл её ладонь своей, чувствуя на пальце тонкую полоску золота — точно такую же, как на моем.

— Наслаждайся тишиной, миссис Морелли. Через два дня нам придется сменить свитера на смокинг и шелк.

Иза вопросительно приподняла бровь, хотя я видел, что она уже поняла, о чем речь.

— Ужин у деда?

— Да. Грандиозный прием в честь годовщины фонда, — я сел ближе, переплетая наши пальцы. — Дед звонил сегодня. Он официально подтвердил: этот вечер станет моментом передачи полного пакета акций семьи в мое управление. Он хочет сделать это красиво, при всех гостях и камерах.

Иза притихла. В нашем мире такой жест — это не просто наследство. Это публичное подтверждение того, что старик полностью доверяет мне и, что не менее важно, признает наш брак единственно верным выбором.

— Значит, официально? — тихо спросила она.

— Официально. Ты войдешь туда как хозяйка своей компании и как полноправная часть моей семьи.

Больше никаких вопросов о легитимности нашего союза или условий деда. В этот вечер он поставит точку во всех спорах. — Я осторожно погладил её запястье, где под бинтами скрывалась травма.

— Мы пойдем туда вместе. Мой триумф не имеет смысла, если тебя не будет рядом.

Иза улыбнулась — тепло и спокойно. Нас больше не связывал контракт или «проверка на прочность». Мы уже были семьей.

— Тебе нужно будет сосредоточиться на акциях и гостях, Габриэль. Все взгляды будут на тебе.

— Нет, Иза. Все взгляды будут на нас. И я хочу, чтобы они видели, что моя жена не просто восстановилась, а стала сильнее, чем была. Ты выиграла тендер, ты удержала компанию, сидя под замком. А дед... дед просто счастлив, что его наследник оказался достаточно умным, чтобы выбрать тебя.

Она придвинулась ближе, кладя голову мне на плечо.

— Хорошо. Значит, через два дня. Мне понадобится платье, которое будет выглядеть так, будто у меня нет ни одного слабого места. И рукава из тонкого кружева или шелка... чтобы скрыть «сувениры» прошлой недели.

— Ты будешь самой прекрасной женщиной в зале, — пообещал я, целуя её в макушку. — Я закажу портных на дом завтра утром. Через два дня мы окончательно заберем этот город себе.

Иза замолчала, но я чувствовал, как её дыхание участилось. В тишине гостиной этот звук казался громче любого признания.

Она подняла на меня глаза — в них больше не было бизнес-планов, тендеров или страха перед будущим ужином. Только я. И то, как сильно она во мне нуждалась.

Я не стал ждать. Моя ладонь скользнула с её плеча вверх, пальцы запутались в волосах на затылке, заставляя её чуть отклонить голову назад. Я накрыл её губы своими — сначала осторожно, пробуя на вкус остатки вина и ту нежность, которую мы копили эти два дня, но контроль сорвался почти мгновенно.

Иза ответила с такой жаждой, будто этот поцелуй был её единственным способом доказать себе, что она жива. Она подалась вперед, сбрасывая с ног плед, и перекинула колено через мои бедра, устраиваясь у меня на коленях. Мои руки сами собой сжались на её талии, притягивая к себе до боли, до отсутствия воздуха между нами.

— Габриэль... — выдохнула она мне в губы, и в этом шепоте было столько томительного ожидания, что у меня потемнело в глазах.

Я начал покрывать поцелуями её челюсть, шею, спускаясь к ключице. Мои пальцы нетерпеливо потянули вверх край моего свитера, который был ей велик, но сейчас казался единственной лишней вещью в мире. Когда ткань скользнула через её голову и упала на ковер, я на секунду замер.

В слабом свете ламп её кожа казалась фарфоровой, а бинты на запястьях — единственным напоминанием о том аде, через который мы прошли. Я взял её руки, поднес к своим губам и поцеловал каждый сантиметр белой ткани, прежде чем вернуться к её губам.

— Ты уверена? — прохрипел я, глядя ей в глаза. — Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Иза вместо ответа просто притянула меня за шею обратно к себе.

— Мне больно только тогда, когда ты не рядом, — прошептала она, расстегивая верхнюю пуговицу моей рубашки. Я подхватил её под бёдра одним рывком, поднимаясь с дивана так резко, что плед полетел на пол, а её ноги инстинктивно обвили мою талию, сжимая с такой силой, будто она боялась упасть — не с рук, а из этой секунды, из этого чувства.

Я нёс её к спальне, не отрывая губ от её губ, глотая каждый её вздох, каждый стон, каждый мой собственный хриплый выдох. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас разорвёт грудную клетку.

Дверь спальни я распахнул ногой, не глядя. Мы ввалились внутрь, падая на кровать в одно сплетённое тело. Она оказалась сверху — всего на мгновение, — но я тут же перевернул нас, накрывая её собой всей тяжестью, всем жаром, всем отчаянием, которое копилось во мне эти два дня. Я хотел раздавить её под собой, впитать в себя, слиться так, чтобы между нами не осталось ни миллиметра воздуха, ни секунды сомнения.

— Габриэль... — её голос сорвался, стал почти криком, когда мои губы нашли её шею. Я кусал, целовал, лизал — жадно, безжалостно, оставляя красные следы, метки, доказательства того, что она моя. Она выгибалась подо мной, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Её грудь вздымалась, соски уже стояли твёрдыми от одного моего дыхания на коже. Я поймал один губами, сильно втянул, прикусил — она вскрикнула, вцепилась мне в волосы так, что на глазах выступили слёзы. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Слёзы «наконец-то».

— Сними... всё... с меня... — выдохнула она, почти рыдая.

Мои руки дрожали, когда я стягивал с неё остатки одежды. Штаны, трусики — всё полетело в темноту.

А потом я замер на секунду, глядя на неё: обнажённую, дрожащую, с бинтами на запястьях, которые теперь казались не напоминанием о боли, а доказательством того, что она выжила. Ради этого момента. Ради меня.

Я сорвал с себя рубашку — пуговицы отлетели в стороны, ремень хлестнул по полу. Брюки, бельё — всё прочь. Когда я наконец-то прижался к ней полностью, кожа к коже, жар к жару, она задрожала так сильно, что я почувствовал это всем телом.

— Посмотри на меня, — прохрипел я, беря её лицо в ладони. — Только на меня.

Её глаза — огромные, чёрные от расширенных зрачков — нашли мои. В них было столько всего: страх, любовь, голод, отчаяние, надежда. Всё сразу.

Я вошёл в неё одним резким, глубоким толчком — до самого конца, до упора. Она закричала — коротко, надрывно, впиваясь ногтями мне в спину так, что кожа сразу вспыхнула. Но она не отстранилась. Наоборот — прижалась ещё сильнее, обхватила меня ногами, вдавила пятки в мои ягодицы, требуя ещё.

— Сильнее... — простонала она, почти плача. — Габриэль... пожалуйста...

Я потерял контроль.

Движения стали жёсткими, быстрыми, почти яростными. Кровать билась о стену, изголовье стучало в ритме наших тел — громко, бесстыдно.

Я входил в неё снова и снова, каждый раз глубже, каждый раз сильнее, словно хотел пробить её насквозь, дотянуться до самой души. Она кричала моё имя — то шепотом, то криком, то всхлипывая, то рыдая от переполняющих ощущений.

— Я люблю тебя... — вырвалось у меня вдруг, хрипло, надломленно, когда я почувствовал, как она начинает сжиматься вокруг меня. — Люблю... так сильно... что сейчас сойду с ума...

— Тогда сходи... — выдохнула она, выгибаясь дугой, впиваясь в меня всем телом. — Сходи со мной... вместе... сейчас...

Её оргазм накрыл её как удар — она закричала так, что голос сорвался, тело задрожало в конвульсиях, ногти прочертили кровавые полосы у меня на спине. Я чувствовал каждую волну, каждое сокращение, каждое её «ещё». Это добило меня окончательно.

Я вдавился в неё до предела, зарылся лицом в её шею и кончил — долго, мощно, почти болезненно, выкрикивая её имя вперемешку с бессвязными словами любви, мольбы, клятв. Мы дрожали вместе, содрогаясь, пока последние спазмы не отпустили нас.

Потом — тишина. Только наше тяжёлое, рваное дыхание. Только стук двух сердец, которые наконец-то бились в унисон.
Я не отпускал её. Не мог.

Прижимал к себе так сильно, словно боялся, что она исчезнет, если я ослаблю хватку хоть на секунду.

— Ты моя, — прошептал я ей в волосы, целуя мокрый висок. — Моя... навсегда. Она всхлипнула — тихо, почти счастливо — и прижалась губами к моей шее.

— А ты мой... — ответила она дрожащим голосом. — И я больше никогда... никогда... не отпущу тебя.

Мы лежали так — мокрые, липкие, израненные, но живые. По-настоящему живые. Впервые за бесконечно долгое время. И в этой тишине, пропитанной запахом секса, пота и любви, я понял: всё остальное можно пережить. Пока она дышит вот так — рядом, в моих руках, — всё остальное не имеет значения.