Сердца под печатью

«Изабелла»

Я лежала, уткнувшись носом ему в шею, и слушала, как постепенно выравнивается его дыхание.

Тяжёлое, глубокое — как после хорошей драки, которую оба выиграли. Мои ноги всё ещё обнимали его талию, хотя сил почти не осталось. Всё тело гудело — приятной, ленивой дрожью, когда каждая клеточка помнит, что только что было.

Он спросил это так серьёзно, с лёгкой хрипотцой в голосе, будто от этого действительно зависело что-то важное:

— Скажи честно... кто всё-таки лучше? Я или твой розовый друг?

Я сначала даже не поверила, что он это всерьёз. Фыркнула тихо, прямо в его кожу, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. Повернула голову, чтобы посмотреть ему в глаза — тёмные, всё ещё голодные, но уже с той мягкостью, которая появляется только после.

— Ну... — протянула я, нарочно делая паузу, как будто правда взвешиваю все «за» и «против». — Он никогда не задаёт дурацких вопросов в три часа ночи.

Его брови поползли вверх. Я еле сдержала смех.

— То есть он лучше? — переспросил он, и в голосе уже сквозила смесь ревности и угрозы поиграть мускулами.

Я медленно улыбнулась — той самой, от которой он всегда напрягается, как натянутая струна.

— Он не спорит. Не ревнует. Не требует отвечать «чья ты». Просто делает своё дело и молчит. — Я провела пальцем по его нижней губе, чувствуя, как он невольно приоткрывает рот.

— Честно? Иногда он даже быстрее тебя заканчивает.

Он рассмеялся — коротко, сквозь зубы, но я видела, как в глазах вспыхнуло что-то опасно-весёлое. Потом сжал меня сильнее, прижимая к себе так, что я тихо охнула.

— Ах ты... — начал он, но я уже развернулась в его руках, упёрлась ладонями ему в грудь и посмотрела снизу вверх, делая самое серьёзное лицо, на какое была способна.

— Но знаешь, в чём он проигрывает? — продолжила я тише, почти шёпотом. — Он холодный. Пластиковый. И никогда — я наклонилась ближе, касаясь губами его губ, --никогда не смотрит на меня так, будто хочет съесть меня целиком. И не целует после. И не остаётся до утра.

Голос у меня дрогнул на последней фразе — неожиданно для самой себя. Я быстро опустила ресницы, чтобы он не увидел, как вдруг защипало в глазах.

— Так что... если выбирать между быстрым, удобным и холодным — и тобой... — я слегка прикусила его нижнюю губу, — ...то я выберу тебя. Даже если ты иногда бываешь невыносимо собственническим засранцем.

Он поймал мою руку, поднёс к губам, поцеловал внутреннюю сторону запястья — прямо поверх бинта, так нежно, что у меня перехватило дыхание. Потом пробормотал:

— Хорошо. Потому что розовый друг сейчас валяется на полу, а я здесь. И завтра утром я его лично выброшу в мусорку.

Я засмеялась — уже не сдерживаясь, тихо, тепло, уткнувшись ему в шею. От его слов внутри разлилось что-то горячее и спокойное одновременно.

— Попробуй только, — ответила я, обхватывая его ногами крепче. — Он мне ещё пригодится... когда ты уедешь в командировку.

Он рыкнул — низко, по-настоящему — и перевернул меня на спину, нависая сверху. Глаза горели.

— Тогда я буду звонить тебе каждый вечер. И проверять. И если услышу хоть намёк на жужжание...

Я притянула его ближе, обхватив руками за шею, и прошептала прямо в губы:

— Тогда приходи и забирай сам. Как сегодня.

Он поцеловал меня — медленно, глубоко, без спешки. Как будто хотел запомнить вкус. Как будто это было обещание.

— Договорились, — сказал он, отрываясь лишь на секунду. — Но в следующий раз я не буду стоять в коридоре и слушать. Я войду сразу.

Я улыбнулась ему в губы, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

— Жду не дождусь.

Солнечный луч нагло полз по подушке, выуживая меня из тяжелого, беспамятного сна. Я зажмурилась, пытаясь спрятаться, но реальность обрушилась на меня вместе с весом его руки на моем бедре. Горячей. Тяжелой. Настоящей.

Я приоткрыла один глаз. В комнате пахло сексом, смятым хлопком простыней и его парфюмом — чем-то древесным и терпким.

На полу, рядом с брошенной футболкой, действительно валялся мой вибратор. В утреннем свете он выглядел не как «орудие спасения», а как нелепая розовая улика.

Боже, я действительно сравнивала его с этим мужчиной?

Я осторожно повернула голову. Он спал, зарывшись лицом в изгиб подушки, и без этой своей вечной маски контроля выглядел почти... беззащитным? Нет, глупости. Даже во сне его челюсть была сжата, а плечи казались вылитыми из гранита.

Мои запястья заныли. Я подняла руки и посмотрела на бинты — они размотались, обнажая рваные рани . Ночью он держал их так крепко, будто боялся, что я испарюсь, если он ослабит хватку. И самое странное — мне не хотелось вырываться.

Впервые за годы мне не хотелось захлопнуть все двери и выставить колючки.
Я потянулась было поправить одеяло, но он вдруг перехватил мою ладонь, даже не открывая глаз.

— Куда собралась? — его голос, низкий и прокуренный сном, пробрал до мурашек.

— Думала сварить кофе, — соврала я, чувствуя, как щеки предательски розовеют. — Пока ты не исполнил свою угрозу и не начал обыск квартиры на предмет электроники.

Он приоткрыл один глаз, в котором плясали черти.

— Кофе подождет. А насчет «друга»... я передумал его выбрасывать.

— Да неужели? Сменил гнев на милость?

— Нет, — он резко притянул меня к себе, так что я оказалась под ним, утопая в подушках.

— Оставим его как трофей. Будешь смотреть на него и вспоминать, что живой мужчина всегда выигрывает. По всем пунктам

Я почувствовала, как его колено собственнически раздвинуло мои бедра под одеялом, восстанавливая ночную дистанцию — то есть сводя её к нулю. Его самоуверенность бесила и возбуждала одновременно.

— По всем пунктам, значит? — я выгнула бровь, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя его близость работала против меня. — Ты забываешь, что у него есть кнопка «выкл». А у тебя, кажется, настройки только на «максимум» и «ещё больше».

Он низко рассмеялся, и этот звук завибрировал в моей грудной клетке.

— Тебе ли на это жаловаться, Иза? Вчера ты не просила сделать потише.

Он перехватил мои руки — те самые, с размотавшимися бинтами — и поднял их вверх, переплетая свои пальцы с моими.

Взгляд его скользнул по обнаженной коже моих запястий. На мгновение его глаза потемнели, в них промелькнуло что-то острое, почти болезненное, но он тут же скрыл это за привычной ироничной усмешкой.

— Знаешь, что самое худшее в твоем «розовом друге»? — прошептал он, обжигая дыханием шею.

— Что? — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова начинает натягиваться невидимая струна.

— Он не может почувствовать, как у тебя сбивается пульс под моей ладонью. Не может увидеть, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю.

Он медленно опустился ниже, оставляя дорожку из жгучих поцелуев вдоль моей челюсти, к самому уху.

— И он никогда не заставит тебя произнести моё имя так, как ты сделаешь это сейчас.

Я задохнулась. Его рука начала медленное, мучительно знакомое путешествие вниз по моему животу, и я поняла, что кофе сегодня действительно будет очень поздним. Моя гордость еще пыталась сопротивляться, но тело уже вовсю капитулировало, подаваясь навстречу его рукам.

— Ты... просто невыносимый собственник, — пробормотала я, закрывая глаза и впиваясь ногтями в его плечи.

— Твой невыносимый собственник, — поправил он, прежде чем окончательно заткнуть меня глубоким, властным поцелуем, забирая всё моё утреннее сопротивление себе.

Когда поцелуй стал настолько глубоким, что в легких закончился воздух, он нехотя отстранился всего на миллиметр. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели первобытным инстинктом защиты.

— И раз уж мы заговорили о настройках «на максимум», — его голос стал еще тише, — сегодня тебе придется привыкнуть к тому, что я буду твоей единственной тенью. На работу я не иду.

Я попыталась сфокусировать взгляд, все еще плывя от его близости.

— Что? Габриэль, ты шутишь? У тебя же сегодня та встреча с инвесторами, которую ты готовил полгода. Твой дед тебя живьем закопает под фундаментом нового бизнес-центра.

Он криво усмехнулся и, перехватив мои ладони, снова прижал их над моей головой. Но на этот раз в этом жесте не было игры — только сталь.

— Дед уже в курсе. Более того, это был его приказ.
Я замерла. Внутри всё похолодело, вытесняя сладкую негу.

— О чем ты?

— О том, Иза, что дед понимает всю ситуацию. Он в ярости. Не на меня — на него, кто посмел коснуться того, что принадлежит нашей семье. Габриэль прижался своим лбом к моему, и я почувствовала, как перекатываются желваки на его скулах.

— Он сказал, что если я выпущу тебя из поля зрения хотя бы на секунду, пока он «зачищает хвосты», то могу забыть дорогу в офис. Он сам поехал на встречу. Сказал, что мне есть чем заняться поважнее графиков.

Я сглотнула. Воспоминания о вчерашнем дне — рывок, темнота, запах дешевого табака и грубые окрики — на мгновение вспыхнули перед глазами. Бинты на моих запястьях вдруг стали казаться тяжелыми, как кандалы.

— Значит, я под домашним арестом? — прошептала я. — По приказу твоего деда?

— Ты под моей охраной, — поправил он, и его рука медленно, успокаивающе погладила мой бок. — И если ты думаешь, что я буду скучным телохранителем, который просто стоит у двери, то ты сильно ошибаешься. Дед велел мне «присматривать» за тобой. И я намерен выполнить это поручение максимально... дотошно.

Он снова опустил взгляд на мои запястья, коснулся губами края бинта.

— Никто больше к тебе не прикоснется. Никогда. Сегодня ты будешь слышать только мой голос, чувствовать только мои руки и подчиняться только мне. Это единственный способ заставить тебя забыть тот ужас.

Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки — не от страха, а от той сумасшедшей уверенности, которую он в меня вливал.

— И что, ты правда собираешься весь день ходить за мной по пятам? — я попыталась вернуть в голос каплю дерзости. — Даже в ванную?

Габриэль медленно, хищно улыбнулся, и я поняла, что совершила тактическую ошибку, подав ему идею.

— Особенно в ванную, Иза. Я же сказал — я проверяю всё. Каждую царапину. Каждый вдох.

Он резко откинул одеяло, подхватил меня на руки, как будто я ничего не весила, и направился в сторону ванной комнаты.

— Поставь меня! Я сама могу дойти! — возмутилась я, хотя инстинктивно обхватила его за шею.

— Приказ деда — беречь как зеницу ока, — отрезал он, толкая дверь плечом. — Считай, что у тебя временно отключили функцию самостоятельности. Сегодня ты полностью в моей юрисдикции.

Габриэль поставил меня на кафельный пол, но не отпустил, удерживая за талию. В ванной было прохладно, и я невольно вздрогнула, прижимаясь к его голому, пышущему жаром телу. Он дотянулся до крана, и через секунду комнату начал наполнять густой, влажный пар.

— Я сама, Габриэль, — прошептала я, когда он начал медленно разматывать бинты на моих запястьях. — Это просто царапины.

— Для тебя — царапины. Для меня — напоминание о том, что я опоздал на 3 часа, — отрезал он. Его голос в замкнутом пространстве ванной звучал еще глубже, вибрируя под кожей.

Он освободил мои руки от ткани и осторожно подставил их под струю теплой воды. Его большие пальцы медленно поглаживали воспаленную кожу там, где её натерли веревки.

Это было странное сочетание: его грубая, почти пугающая сила и эта запредельная, пугающая нежность.

— Дед прав, — пробормотал он, глядя на то, как вода стекает по моим рукам. — Я был слишком занят цифрами, пока этот придурок присматривался к тебе.

— Перестань, — я шагнула к нему, заставляя его поднять взгляд. — Ты меня вытащил. Ты здесь.

Он не ответил словами. Вместо этого он шагнул вместе со мной под душ. Одежда — то немногое, что на нас оставалось — мгновенно потяжелела и прилипла к телу, но ему было плевать.

Струи воды били ему в спину, а он прижал меня к кафелю, нависая сверху всей своей массой.

Его руки, мокрые и скользкие, скользнули по моим плечам вниз, проверяя каждый сантиметр моего тела на наличие синяков. Он действовал как врач, но дышал как безумный.

— Здесь, — он коснулся темного пятнышка у меня на бедре. — И здесь.

Он опустился на колени прямо под струи воды. Его голова оказалась на уровне моего живота. Я запустила пальцы в его намокшие волосы, чувствуя, как внутри всё плавится. Он не просто мыл меня — он присваивал меня заново, стирал чужие прикосновения, заменяя их своими.

— Габриэль... — выдохнула я, когда его губы коснулись того самого синяка на бедре.

— Тише, — прорычал он, поднимая на меня глаза, потемневшие от ярости и желания. — Я же сказал: сегодня я твой единственный владелец. Каждая клетка этой кожи — моя. И я собираюсь убедиться, что ты это запомнишь.

Он поднялся, вытирая воду с лица ладонью, и прижал меня к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. В его объятиях было тесно, властно и... абсолютно безопасно. Впервые за долгое время я почувствовала, что стены этого дома — это крепость, а мужчина передо мной — единственный человек, которому позволено разрушить мои собственные стены.

Он выключил воду, но не спешил выходить. В тишине, нарушаемой только редким каплем воды, он прошептал мне в самые губы:

— Больше никакой тишины в коридоре, Иза. И никаких дверей между нами. Сегодня и навсегда.

Он сорвал с крючка огромное пушистое полотенце и, не давая мне опомниться, завернул меня в него, как в кокон. Но вместо того чтобы просто отпустить, он усадил меня на край мраморной столешницы у раковины. Я оказалась чуть выше его, наши глаза встретились, и в этом туманном, пропахшем паром пространстве его взгляд казался почти осязаемым.

Габриэль не просто вытирал меня. Он делал это медленно, с какой-то пугающей сосредоточенностью. Его руки через плотную ткань полотенца массировали мои плечи, спину, бедра — уверенно, по-хозяйски, будто заново прорисовывая мои контуры.

— Ты дрожишь, — констатировал он, остановившись и вглядываясь в моё лицо.

— Здесь... прохладно, — соврала я, хотя знала, что он видит меня насквозь. Моя дрожь не имела никакого отношения к температуре.

Он проигнорировал моё оправдание. Взяв мою правую руку, он начал бережно промакивать влажную кожу на запястье. Его пальцы двигались максимально осторожно, обходя покрасневшие следы.

— Дед сказал, что Джош, уже несет показания, — внезапно произнес он, не поднимая глаз. Его голос звучал ровно, но я чувствовала, как под этой поверхностью кипит лава.

— Но мне плевать, что он скажут полиции. Важно только то, что он больше никогда не сможет даже посмотреть в твою сторону.

Он поднял мою руку и прижал внутреннюю сторону запястья к своим губам. Я вздрогнула от контраста его горячего дыхания и моей еще открытой рани.

— Ты слишком хрупкая для этого дерьма, Иза. Но при этом чертовски сильная.

— Я не хрупкая, — возразила я, пытаясь отобрать руку, но он сжал её крепче.

— Хрупкая, — повторил он, поднимая взгляд. — Для меня — да. И именно поэтому я буду присматривать за тобой так, как старик присматривает за своими алмазными приисками. Ты — единственное, что в моей жизни не имеет цены.

Он отложил полотенце в сторону, оставляя меня обнаженной и беззащитной под его тяжелым взором. Его ладони легли на мои колени, медленно раздвигая их, чтобы он мог встать вплотную.

— Сейчас мы вернемся в постель, — его тон не допускал возражений. — Я закажу еду, которую ты любишь. Мы выключим все телефоны. И ты будешь отдыхать, пока я не решу, что твои глаза снова светятся тем самым дерзким огоньком, а не страхом.

Я посмотрела на него — на капли воды, стекающие по его рельефному торсу, на шрам на плече, на решимость в каждой черте лица. Моя независимость, которой я так гордилась, сейчас казалась чем-то лишним, мешающим.

— А если я не захочу отдыхать? — прошептала я, чувствуя, как его руки скользят выше по моим бедрам.

— У тебя сегодня нет права голоса, помнишь? — он хищно улыбнулся и, подхватив меня под ягодицы, заставил обхватить ногами его талию. — Ты — объект под охраной. И я намерен патрулировать эту территорию весь день.

Он вынес меня из ванной, и в спальне, залитой солнечным светом, всё вчерашнее безумие окончательно отступило. Остались только мы, этот странный «домашний арест» и обещание деда, которое Габриэль собирался выполнить со всей возможной страстью.