Сердца под печатью

«Габриэль»

Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Марта.

Она несла поднос, на котором дымился ароматный домашний суп и свежий чай. Вид у неё был немного виноватый.

— Прости, Габриэль, что вломилась, — тихо сказала она, стараясь не звенеть посудой.

— И это... я там на кухне твоей хозяйничала без спроса, пока ты по телефону говорил. Решила, что Изе нужно что-то домашнее, восстановить силы. Не сердись.

Я только качнул головой, жестом показывая, что всё в порядке. Сейчас меньше всего меня волновал этикет или порядок на кухне.

Иза, услышав голос подруги, окончательно проснулась. Она оперлась на здоровую руку, пытаясь принять сидячее положение. Я тут же подложил ей под спину подушки, помогая устроиться поудобнее.

— Марта, ты чудо, пахнет потрясающе, — улыбнулась Иза, но тут же перевела взгляд на поднос, а потом на нас двоих.

— Но... вы что, собрались меня здесь в кровати кормить?

— Врач сказал тебе отдыхать, принцесса, — мягко заметил я, поправляя на ней одеяло.

— Врач сказал «никаких нагрузок», а не «постельный режим до конца года», Морелли, — в её голосе вдруг проснулась та самая искорка независимости, по которой я так скучал.

— Я не инвалид. У меня перебинтованы руки, а не ноги. Я хочу вниз. Хочу посидеть в зале, как нормальный человек, а не как экспонат в музее травматологии.

Марта нерешительно посмотрела на меня, потом на Изу

.
— Иза, может не стоит? Ты же еще бледная совсем...

— Вот именно! — подхватила Иза, сбрасывая одеяло. — От созерцания потолка румянец не появится.

Габриэль, если ты сейчас же не поможешь мне спуститься, я пойду сама. И поверь, это будет выглядеть гораздо опаснее для твоего спокойствия.

Я вздохнул, понимая, что спорить с ней бесполезно. И, честно говоря, это её упрямство было лучшим лекарством для меня самого. Значит, моя Иза возвращается.

— Хорошо, — я усмехнулся и встал, протягивая ей руку. — Марта, неси поднос вниз. Мы пообедаем все вместе в гостиной.

Я осторожно помог ей встать, придерживая за талию. Она на мгновение покачнулась, и я тут же прижал её к себе сильнее, давая опору.

— Идем, строптивая ты моя, — прошептал я ей на ухо. — Но только одно условие: если почувствуешь хоть малейшую слабость — сразу на диван.

— Договорились, мистер «Контроль-над-всем», — парировала она, и мы медленно направились к выходу из спальни.

Внизу нас уже ждал Алекс. Увидев Изу, выходящую из комнаты, он одобрительно свистнул, хотя в его глазах всё еще читалось облегчение.

Пентхаус постепенно наполнялся жизнью, и тот ужас, что случился вчера, начинал казаться просто плохим сном, от которого мы, наконец, проснулись.

Мы спустились в гостиную. Я чувствовал, как Иза всё еще опирается на меня, но в каждом её шаге было столько решимости, что я невольно улыбался.

Мы устроились за большим столом, Марта расставила тарелки, а Алекс, отложив планшет, сел напротив.

В комнате было тепло, пахло домашним супом, и на мгновение показалось, что всё вернулось на круги своя. Но Иза, несмотря на усталость, всегда была слишком внимательной.

Я заметил, как её взгляд замер на Марте и Алексе. Те сидели на диво близко друг к другу. Алекс, обычно держащий дистанцию, сейчас почти касался плечом Марты, а когда та потянулась за салфеткой, их руки столкнулись, и они оба как-то слишком быстро их отдернули.

Иза прищурилась. Она медленно отпила чай, не сводя с них глаз.

— Слушайте, — вдруг произнесла она, нарушая уютную тишину. — А когда вы двое собираетесь рассказать?

Алекс поперхнулся водой. Марта замерла с ложкой в руке, стремительно краснея до корней волос.
— В смысле...? — выдавил Алекс, делая вид, что крайне заинтересован содержимым своей тарелки.

— Да, Иза, ты что-то путаешь, — затараторила Марта, нервно поправляя волосы. — Мы просто сидим. Едим. Обсуждаем... стратегию безопасности.

Иза медленно откинулась на спинку стула, едва заметно улыбаясь, несмотря на бледность.

— Стратегию? — она перевела взгляд на меня, ища поддержки.

— Морелли, ты слышал? Они обсуждают стратегию, сидя колено к колену. Ребята, не держите меня за дуру. Я, конечно, пережила похищение, но зрение у меня в полном порядке. Когда вы собирались нам рассказать?

Алекс и Марта переглянулись. В воздухе повисла неловкая пауза. Алекс тяжело вздохнул, сдаваясь под напором её взгляда.

— Ладно, — он отставил стакан и нехотя положил руку на плечо Марты. — Уже пару недель. Мы... мы вместе. Просто не хотели отвлекать вас от ваших исландских приключений и рабочих драм.

Марта виновато посмотрела на подругу.

— Прости, Иза... Мы хотели сказать, честно. Просто подходящего момента не было.

Иза нахмурилась, но в её глазах плясали искорки. Она посмотрела на Марту так, как умеет только она — с этой смесью любви и притворного возмущения.

— Ну и как мне тебя теперь называть? — выдала она. — Лучшая подруга или «главная предательница»? Самое главное мне не рассказала! Я тут, понимаешь, похищаюсь , а у меня под носом разворачивается целый сериал, и я узнаю о нем последней!

Марта застенчиво улыбнулась и накрыла руку Алекса своей.

— Называй меня просто Мартой. Но обещаю: больше никаких секретов.

Я посмотрел на эту картину и почувствовал, как напряжение окончательно уходит. Мы сидели в этом зале — четверо людей, связанных не только контрактами или работой, а чем-то гораздо более важным.

— Ну что ж, — я поднял свой стакан с водой, салютуя паре. — Кажется, в этом доме теперь на одну проблему с секретами меньше.

Когда Иза, заметно повеселевшая, утянула Марту наверх под предлогом того, что ей «нужно помочь переодеться», а на самом деле — чтобы вытрясти из подруги все подробности их тайного романа, мы с Алексом остались вдвоем.

Я кивнул ему в сторону балкона. Мы вышли на свежий воздух. Город внизу уже жил своей привычной суетливой жизнью, но здесь, на высоте, было тихо. Я достал сигареты, предложил одну Алексу. Мы молча закурили, глядя на горизонт.

Пару минут висела пауза — та самая мужская тишина, в которой слова не всегда обязательны. Но любопытство взяло верх.

— И всё же, брат, — я выпустил струю дыма, не поворачивая головы. — Как так вышло? Марта и ты... Вы же как огонь и вода. Она — ходячий хаос и вечное «Габриэль, ты мудак», а ты у нас человек-инструкция.

Алекс усмехнулся, стряхивая пепел. Его обычно суровое лицо в этот момент стало каким-то непривычно мягким.

— Сам не знаю, Гебс. Наверное, противоположности и вправду притягиваются, как бы банально это ни звучало.

Он замолчал на секунду, подбирая слова.

— После вашей свадьбы я провожал её до машины, просто ради безопасности. Сначала мы ругались. Она обвиняла меня в том, что я «бездушный робот на службе у тирана Морелли».

Я хмыкнул, узнавая стиль Марты.

— А потом?

— А потом, в одну из таких ночей, у неё сломалась машина прямо на трассе. Ливень стеной, она напугана, но гордая — не звонит никому. Я нашел её через GPS, приехал. И вместо того чтобы орать, она просто... расплакалась. Знаешь, Марта только с виду колючая, а внутри она очень хрупкая. Я забрал её к себе, отогрел чаем. Мы проговорили до утра. Не о работе, не об Изе... а просто о жизни.

Алекс повернулся ко мне, и в его взгляде я увидел то, что редко встретишь у профессионального наемника — искреннюю преданность.

— Она настоящая, Габриэль. В нашем мире, где всё покупается и продается, её искренность — это редкость. Она говорит то, что думает, и любит так же сильно, как ненавидит. Я и не заметил, как втянулся.

Я положил руку ему на плечо и крепко сжал.

— Я рад за тебя, Алекс. Правда. В этом дерьмовом мире нам всем нужен кто-то, ради кого хочется возвращаться домой. Просто... будь с ней осторожен. Если ты её обидишь, Иза меня живьем закопает, а я даже сопротивляться не буду.

Алекс рассмеялся, и этот смех был чистым.

— Поверь, я боюсь её гнева не меньше твоего.

Мы докурили в тишине. Я чувствовал, как внутри окончательно устанавливается порядок. Моя женщина в безопасности, мой лучший друг нашел свое счастье. Кажется, дед был прав — сегодня мы просто семья.

Когда за Мартой и Алексом закрылась входная дверь, в пентхаусе стало непривычно тихо. Эхо их смеха еще витало в воздухе, но атмосфера мгновенно изменилась. Мы остались вдвоем.

Я подошел к Изе, намереваясь подхватить её на руки и отнести в нашу спальню, но она мягко отстранилась. Ее взгляд был задумчивым, немного отстраненным.

— Я пойду к себе, Габриэль, — тихо сказала она, кивнув в сторону своей комнаты.

Я замер, не понимая. Внутри кольнуло неприятное чувство, похожее на холодный сквозняк.

— В смысле — к себе? — я нахмурился, вглядываясь в её лицо. — Иза, врачи сказали, что тебе нужен присмотр. Да и... я хочу, чтобы ты была рядом. После всего, что произошло, я не планирую выпускать тебя из виду.

Она слабо улыбнулась, но в этой улыбке не было привычного вызова. Только усталость и какая-то глубокая внутренняя необходимость.

— Именно поэтому мне и нужно побыть одной, — она коснулась моей руки здоровой ладонью. — Габриэль, пойми... Вчера меня лишили выбора. Меня тащили, связывали, решали за меня, буду я жить или нет. Сегодня весь день вокруг меня люди.  Марта, Алекс, врачи... И ты. Ты смотришь на меня так, будто я сделана из сахара и могу растаять.

Она сделала глубокий вдох, и я увидел, как дрогнули её плечи.

— Мне нужно вернуть себе ощущение собственного пространства. Мне нужно проснуться в комнате, где тишина принадлежит только мне, чтобы понять — я всё еще я. Не жертва, не «принцесса Морелли», а Изабелла.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что это безумие, что я буду всю ночь прислушиваться к шорохам за стеной, что моя ярость на Джоша всё еще ищет выхода в гиперконтроле над ней. Но я вовремя прикусил язык.

Если я сейчас заставлю её остаться, я стану еще одним человеком, который не дает ей выбирать.

— Хорошо, — я с трудом выдавил это слово, перехватывая её руку и целуя ладонь.

Она кивнула, в её глазах промелькнула благодарность.

— Спасибо, что услышал меня. Это... это важно.

Я довел её до двери её комнаты. Там всё осталось нетронутым — её любимые книги, запах её парфюма, который еще не смешался с моим одеколоном. Когда она переступила порог, я почувствовал странную пустоту, но знал, что это правильно. Ей нужно было заново собрать себя по кусочкам.

— Спокойной ночи, Морелли, — сказала она, оборачиваясь в дверях.

— Я здесь, за стеной, — ответил я. — Только позови.

Я вернулся в свою пустую спальню и сел на кровать. Пентхаус, который еще час назад казался наполненным счастьем, теперь ощущался огромным и холодным. Я понимал, что эта ночь будет долгой. Но это была та цена, которую я должен был заплатить за её исцеление.

Я сидел в кабинете, тупо уставившись в монитор. Цифры расплывались. Дед был прав — я не мог сосредоточиться на бизнесе, когда в нескольких метрах от меня, за закрытой дверью, находилась Иза.

Мои мысли постоянно возвращались к ней: как она там? Не болят ли запястья? Не снятся ли ей кошмары?

Часы на стене пробили полночь. Я устало потер лицо ладонями и решил, что на сегодня хватит. Всё равно толку от меня сейчас ноль.

Я вышел в коридор, стараясь ступать как можно тише. Весь дом был погружен в мягкий полумрак. Проходя мимо комнаты Изы, я невольно замедлил шаг. Дверь, была закритой.

Я уже хотел пройти мимо, но внезапно до моего слуха донесся странный звук.

Прерывистое, едва уловимое жужжание. Я замер, прислушиваясь. Сердце тут же начало разгоняться, в голове всплыли худшие сценарии: медицинский прибор? Что-то случилось?

Но следом за механическим звуком раздался вздох. Тихий, глубокий, сорвавшийся на приглушенный стон, в котором не было ни капли боли. Напротив — в нем сквозило то самое тягучее наслаждение, которое я знал слишком хорошо.

Я застыл на месте, как вкопанный. Картинка в голове сложилась моментально. Моя строптивая Иза, которая заявила, что ей нужно «вернуть ощущение собственного тела» и «побыть одной», сейчас занималась именно этим. Возвращала себя к жизни с помощью своего «розового друга».

Кровь мгновенно ударила в голову. Ледяная выдержка, которую я так старательно выстраивал весь вечер, дала трещину. С одной стороны, я чувствовал облегчение — она не плачет, ей не страшно. С другой... внутри вспыхнуло собственническое, первобытное желание.

Я стоял в тени коридора, сжимая кулаки так, что костяшки снова заболели. Я отчетливо представлял её сейчас: растрепанные волосы на подушках, закушенная губа, бинты на запястьях, которые резко контрастируют с её обнаженной кожей.

Жужжание стало чуть интенсивнее, сменилось ритмичным звуком, а её стоны — более частыми и требовательными. Она была на грани.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь подавить порыв войти без стука. Она просила пространства. Она просила выбора. И если я сейчас ворвусь туда, я разрушу то хрупкое доверие, которое мы только начали восстанавливать.

Я стоял там ещё несколько долгих, мучительных секунд, пока жужжание не стало почти невыносимо громким в тишине дома, а её дыхание — рваным, почти отчаянным. Каждый её стон бил по нервам, как электрический разряд. Я чувствовал, как пульс стучит в висках, в горле, ниже живота — везде сразу.

«Пространство. Выбор. Доверие», — повторял я про себя, как мантру.

Но тело уже не слушалось. Ноги сами сделали шаг вперёд. Ещё один. Рука легла на дверную ручку — холодный металл обжёг ладонь.

Я толкнул дверь медленно, почти бесшумно. Она поддалась без скрипа.

Комната была освещена только тусклым светом ночника у кровати. Иза лежала на спине, простыня сползла до бёдер, одна нога согнута в колене, вторая вытянута. Её левая рука сжимала простыню у груди, правая... правая медленно, но уверенно двигала между ног розовый вибратор, погружая его глубже с каждым толчком.

В тот самый момент, когда она в очередной раз опустила его до основания и выгнулась дугой, её глаза распахнулись.

Наши взгляды встретились.

Она замерла. Вибратор всё ещё был внутри неё — я видел это по тому, как напряглись мышцы её живота, по тому, как дрогнули её бёдра. Её грудь тяжело поднималась и опускалась, соски напряжены, кожа покрыта тонкой плёнкой пота— она даже не пыталась прикрыться.

Секунда. Две. Три.

Её губы дрогнули. Не от испуга. От чего-то другого.

Она не убрала руку. Не выключила вибратор. Только смотрела на меня — широко, влажно, с той самой смесью вызова и капитуляции, которую я так хорошо знал.

А потом, не отводя глаз, она медленно, демонстративно, снова двинула вибратор внутрь — глубоко, до предела. И застонала. Громко. Низко. Протяжно. Прямо мне в лицо. Этот стон был уже не просто наслаждением — это было приглашение. Или провокация. Или и то, и другое сразу.

-- Нравится что видишь — выдохнула она хриплым, сорванным голосом, когда смогла говорить. Вибратор продолжал работать внутри неё, и от этого каждое слово выходило с лёгкой дрожью.

Я сделал шаг внутрь комнаты. Дверь за моей спиной тихо закрылась.

Я стоял и молчал буквы в горле застряли

Её губы изогнулись в слабой, почти болезненной улыбке. Она медленно вытащила вибратор почти полностью — только головка осталась внутри — и снова погрузила его одним резким движением. Её бёдра дёрнулись, спина выгнулась.

—чего стоишь? . — она облизнула пересохшие губы.

Я уже не стоял.

Через два шага оказался у края кровати. Мои колени упёрлись в матрас. Я навис над ней, упираясь руками по обе стороны от её головы, не касаясь, но запирая её под собой. Её запах — смесь её кожи, возбуждения и лёгкого аромата бинтов — ударил в голову сильнее любого алкоголя.

— Убери это, — сказал я тихо, почти шёпотом, глядя ей прямо в глаза. — Или я сам уберу.
Она не послушалась.

Наоборот — она улыбнулась шире, почти нагло, и снова двинула вибратор внутри себя, медленно, мучительно медленно, наблюдая за моей реакцией.

— Сделай это, — прошептала она, и в её голосе уже не было ни капли игры. Только голая, жгучая потребность. — Забери у меня. Всё.

Я больше не сдерживался. — Выключи, — произнёс я тихо, почти ласково, но в голосе уже не осталось места для просьб.

Иза смотрела на меня снизу вверх, зрачки расширены, губы приоткрыты. Несколько секунд она молчала, будто решая, сдастся ли она прямо сейчас или заставит меня сломать её сопротивление до конца.

Потом медленно, очень медленно, она убрала руку с вибратора. Не вытащила его — просто отпустила рукоять. Тот остался в ней, тихо жужжа, и от этого её дыхание снова сорвалось.

— Сам, — прошептала она. — Ты же хотел забрать.

Я наклонился ниже. Мои губы почти касались её, но я не целовал — пока. Только смотрел, как она пытается держать взгляд, как её ресницы дрожат.

Пальцами я обхватил розовую рукоять. Медленно, мучительно медленно вытащил вибратор — до самого конца, наблюдая, как её тело инстинктивно пытается удержать его внутри, как напрягаются мышцы, как она тихо всхлипывает от внезапной пустоты.

Когда он полностью вышел, я выключил его одним движением большого пальца и отбросил в сторону — на пол, где он глухо стукнулся и затих.

Мои губы накрыли её — жёстко, требовательно, без всякой нежности, которую я так старательно держал в себе последние дни. Она ответила мгновенно: впилась в меня, кусая нижнюю губу, цепляясь пальцами за мои волосы, притягивая ближе.

Я оторвался только на секунду — чтобы стянуть с себя футболку через голову. Её руки тут же легли мне на грудь, ногти слегка царапнули кожу, оставляя красные полосы.

Я перехватил её запястья — те самые, в бинтах — и одним движением прижал их над головой к подушке. Не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала контроль.

Её дыхание сбилось, стало прерывистым, почти жалобным, хотя в глазах всё ещё горел тот самый дерзкий огонёк.

— Не дёргайся, — выдохнул я ей в губы, почти касаясь их своими. — Ты же сама просила забрать.

Она только выгнулась навстречу, пытаясь прижаться бёдрами, но я специально держал дистанцию — ровно такую, чтобы она чувствовала пустоту, которую только что оставил вибратор. Чтобы помнила.

Её соски тёрлись о мою грудь при каждом рваном вдохе. Кожа горела. Я опустил голову и провёл языком по одной из напряжённых точек — медленно, почти лениво. Она всхлипнула, дёрнулась всем телом, но руки оставались прижатыми — я не отпускал.

— Пожалуйста... — сорвалось у неё тихо, почти неслышно.

Я поднял взгляд. Её лицо — смесь нетерпения, стыда и голода. Красивая. Слишком красивая, когда вот так разваливается подо мной.

— Пожалуйста — что? — переспросил я, нарочно проводя свободной рукой по её боку, по рёбрам, вниз по животу — но останавливаясь ровно там, где начиналась самая чувствительная кожа. Ниже не шёл. Пока.

Иза прикусила губу так сильно, что я увидел, как проступила капля крови. Потом всё-таки выдохнула:

— Пожалуйста... трахни меня. Уже. Сейчас.

Голос дрожал. Не от холода. От того, что она сама себя довела до края и теперь не могла перешагнуть без меня.

Я не стал отвечать словами.
Пальцами раздвинул её бёдра шире, провёл по мокрым складкам — одним долгим, медленным движением.

Она задохнулась, выгнулась так, что позвоночник почти оторвался от простыни. Я ввёл два пальца сразу — легко, без сопротивления, она была такой горячей и скользкой, что пальцы утонули до костяшек с первого раза.

Её стон был уже почти криком.

Я двигал рукой жёстко, ритмично, под тем самым углом, который заставлял её бёдра дрожать неконтролируемо. Большой палец лёг на клитор — не гладил, а просто давил, тёр кругами, с нажимом. Она начала двигаться навстречу, пытаясь ускорить, но я тут же остановился — полностью вытащил пальцы.

— Нет... — вырвалось у неё почти плачуще. — Не останавливайся, прошу...

— Тогда лежи спокойно, — ответил я, и в голосе уже не было ни капли мягкости. — И прими то, что я дам.

Она замерла. Дрожа. Глаза блестели — то ли от слёз, то ли от безумного возбуждения.
Я стянул с себя остатки одежды одним движением. Когда вошёл в неё — резко, до конца, одним толчком — она закричала. Не от боли. От облегчения. От того, что наконец заполнена.

Я не дал ей времени привыкнуть.

Двигался жёстко, глубоко, с такой силой, что кровать скрипела и билась о стену. Её руки я так и не отпускал — держал над головой, пока она извивалась подо мной, пока её стоны не превратились в сплошной хриплый звук, в котором уже не разобрать слов.

— Скажи, чья ты, — прорычал я, наклоняясь к её уху, не сбавляя темпа.

— Твоя... — выдохнула она, почти теряя сознание от очередного толчка. — Твоя, только твоя...

Я ускорился ещё сильнее. Её тело сжалось вокруг меня — сильно, ритмично, почти болезненно. Она кончала — долго, бурно, с судорогами, впиваясь ногтями мне в плечи так, что я почувствовал, как по коже потекло тепло.

Я не остановился.

Продолжал двигаться сквозь её оргазм, пока она не начала всхлипывать от перегрузки, пока её «ещё» не сменилось слабым, надломленным «хватит... слишком...». Только тогда я позволил себе сорваться.

Кончил глубоко внутри, с низким, почти звериным рыком, прижимая её к себе так сильно, что, кажется, оставил синяки на бёдрах.

Мы лежали несколько долгих минут — тяжело дыша, мокрые, спутанные. Её сердце колотилось прямо под моей ладонью.

Потом она повернула голову и тихо, почти робко, спросила:
— Ты... останешься до утра?

Я провёл пальцами по её щеке, убирая прилипшую прядь волос.

— Попробуй меня выгнать, — ответил я.

Она слабо улыбнулась — уже не дерзко, а мягко, устало, по-настоящему.
И впервые за долгое время в её глазах не было тени страха.
Только тепло.

Я перевернулся на бок, всё ещё тяжело дыша, и притянул её ближе — так, чтобы её спина прижалась к моей груди, а моя рука легла на её живот, чуть ниже пупка, там, где кожа была особенно горячей и влажной.

Она тихо вздохнула, уютно устраиваясь, но я чувствовал, как её тело всё ещё мелко подрагивает от только что пережитого.

Мы молчали несколько минут — только дыхание, стук сердец и далёкий гул холодильника на кухне.

Потом я не выдержал.
Провёл губами по её виску, почти касаясь, и тихо, с лёгкой хрипотцой в голосе, спросил прямо в ухо:

— Скажи честно... кто всё-таки лучше? Я или твой розовый друг?

Она сначала замерла. Потом тихо фыркнула — коротко, почти беззвучно, как будто сдерживала смех. Повернула голову, чтобы посмотреть на меня через плечо. В глазах плясали чертики.

— Ну... — протянула она, делая вид, что серьёзно задумалась, — он никогда не задаёт дурацких вопросов в три часа ночи.

Я прищурился.

— То есть он лучше?

Иза медленно улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда внутри всё переворачивалось: чуть наглая, чуть нежная, полностью её.

— Он не спорит. Не ревнует. Не требует отвечать «чья ты». Просто делает своё дело и молчит. — Она сделала паузу, а потом добавила шёпотом, почти заговорщически: — Честно? Иногда он даже быстрее тебя заканчивает.

Я невольно рассмеялся — низко, сквозь зубы. Сжал её чуть сильнее, прижимая к себе так, что она тихо охнула.

— Ах ты... — начал я, но она уже развернулась в моих руках лицом ко мне, упёрлась ладонями мне в грудь и посмотрела снизу вверх с притворной серьёзностью.

— Но знаешь, в чём он проигрывает? — продолжила она, проводя пальцем по моей нижней губе. — Он холодный. Пластиковый. И никогда... — она наклонилась ближе, почти касаясь моих губ своими, — ...никогда не смотрит на меня так, будто хочет съесть меня целиком. И не целует после. И не остаётся до утра.

Её голос стал совсем тихим, почти уязвимым.

— Так что... если выбирать между быстрым, удобным и холодным — и тобой... — она слегка прикусила мою губу, — ...то я каждый раз выберу тебя. Даже если ты иногда бываешь невыносимо собственническим засранцем.

Я поймал её руку, поцеловал внутреннюю сторону запястья — прямо поверх бинта — и пробормотал:

— Хорошо. Потому что розовый друг сейчас валяется на полу, а я здесь. И завтра утром я его лично выброшу в мусорку.

Она засмеялась — уже по-настоящему, тихо, тепло, уткнувшись мне в шею.

— Попробуй только. Он мне ещё пригодится... когда ты уедешь в командировку.

Я рыкнул, перевернул её на спину и навис сверху, упираясь руками по обе стороны от её головы.

— Тогда я буду звонить тебе каждый вечер. И проверять. И если услышу хоть намёк на жужжание...

Она обхватила меня ногами за талию, притягивая ближе, и прошептала с той же чертовски обаятельной наглостью:

— Тогда приходи и забирай сам. Как сегодня.

Я наклонился и поцеловал её — уже не жёстко, а медленно, глубоко, так, чтобы она почувствовала: это не угроза. Это обещание.

— Договорились, — сказал я, отрываясь лишь на секунду. — Но в следующий раз я не буду стоять в коридоре и слушать. Я войду сразу.

Она улыбнулась мне в губы.

— Жду не дождусь.

И мы снова потерялись друг в друге — уже без спешки, без злости, просто потому что оба этого хотели. Без всяких розовых конкурентов.