MHA: Одно сердце на двоих

Нацуми цепляется обеими руками в Тогу, между пальцами правой руки неудобно зажата все еще немного дымящаяся сигара, а одно колено висит в порыве сломать парочку костей — Химико вжимается в кафельную стену, одна рука слабо упирается в плечо Сасаки, а вторая зажимает ей рот. Обе не двигаются ни одной мышцей и смотрят друг на друга, а в обеих головах проскакивает одно единственное слово — и у обеих матерное.

Учительские каблуки заходят в соседнюю кабинку, а Нацуми, дрожа, молится всем богам и прислушивается абсолютно к каждому шороху, ищет пути отступления и отмазки, если их поймают: все же зажиматься вдвоем у одного унитаза с сигаретой в руках во время урока — плохая идея. Золотые глаза девушек не отвлекаются даже на медленно оседающий на белоснежных рубашках пепел — в упор смотрят друг на друга, наблюдая за движениями зрачков при малейшем звуке со стороны соседней кабинки. У обеих ладони потные, и от напряжения и неудобства уже тела подрагивают. Стоит только Тоге опуститься чуть ниже, прямо на коленку Нацуми, как учительница начинает стучаться в их дверь.

Одноклассницы замирают, Химико сильнее стискивает ладонь, расположенную на чужом лице, и медленно мотает головой: «не смей».

— Выходи давай, — учительница дергает ручку туалетной дверцы, а у Нацуми с Тогой глаза по пять копеек. Обе узнают голос физички. — О, ками-сама, курить в школе еще и посреди урока. Выйди только, мало не покажется!

— Сато-сан? Сато-сан! Вас к телефону, — впопыхах забегает в туалет помощница директора, прикладывая к динамику телефона ладонь и таким образом передавая рассерженной учительнице, — это по поводу конкурса чтецов.

Сасаки уверена, что звонкое «ой» вызвано грубым выхватыванием телефона и грозным взглядом.

— Жди здесь, — слышат одноклассницы обращение к помощнице директора, а после и отдаляющийся стук каблуков.

— У меня же работа, — расстроенно выдыхает девушка и шмыгает носом.

К счастью зажатых в туалете, у нее насморк и выполнение собственных обязанностей намного важнее, чем ничем необоснованная прихоть старящей с ней на равне по статусу, поэтому уже через минуту Нацуми и Химико крадутся к свободному классу музыки.

Их тихий, приглушенный ладонями смех танцует вместе с потревоженными пылинками под солнечными лучами. Глаза обеих искрятся озорством, тем самым, которое им запрещается, иначе процесс станет необратимым.

К сожалению, это озорство поселилось еще во время разговора о Пятне. Их связь стала нерушимой со стороны Тоги, и она не отпустит из своих рук, ту, с кем может показать клыки и прогулять уроки; ту, которая не стала избегать после инцидента с кровью и плакала в ее объятиях после похорон отца; ту, из-за которой зрачки незаметно расширяются и родители не понимают, почему у их дочки потеря аппетита. Химико пришлось этим утром скрепить юбку ремнем, с этим надо что-то делать. С этой чертовой Нацуми надо что-то делать.

Тоге довольствоваться бы приобретению такой подруги — стоило ей рассказать Нацуми о неприязни к детям, как та заручилась, что больше ее брать с собой не будет, с ней не нужно выставлять себя приветливой паинькой — Сасаки рассказала о своем детстве и «тишине», значит она совершенно не удивится, когда узнает, какое оно было у Химико. Однако из-за нее маска трескается, раз за разом осыпается штукатуркой, наполняя желудок, притупляя «правильные» мысли, которые так старательно в золотую девочку Тогу впихивали родители. Кровь Нацуми хочется испить полностью, с ней хочется слиться, впиться в тонкую кожу на ключицах, на руках и бедра оставить незаживающие укусы, и больше всего на свете — увидеть такое же желание в ней.

— Так, откуда ты достала сигарету? — Тога наблюдает, как Нацуми потрошит над мусоркой сигарету, до этого зажатую в руке, а обертку засовывает в школьную туфлю под пятку. — Я жду ответа.

— Пошарилась у директора и нашла, — пожимает плечами Химико, не сводя взгляда с фигуры одноклассницы. — Ой-ей, ты что? Злишься на меня?

— Конечно злюсь, — фыркает Нацуми, хмуря брови и поджимая губы.

Кэзухиро курил. Изредка, но иногда в пепельнице можно было найти еще теплые бычки. Сама Нацуми этого не видела, а запах выпечки из кухни и краски из ее комнаты перекрывали отголоски сигаретного дыма. А сейчас на прежних местах нельзя найти фарфоровые чашечки для пепла, да и ничем, кроме как кофе, на кухне не пахнет. Завтракают Нацуми и Макато сырниками и кофе из ближайшей кафе, а ужинают все что предложит меню из того же заведения. Хотя очень хочется поесть мамин оякодон. Младшую из Сасаки удивляет то, с каким упорством ее дедушка сохраняет семейную традицию совместного ужина без наличия семьи.

— Не буду я больше курить, — испуганно лепечет Тога, подрываясь к Нацуми, чьи плечи дрожат от безудержных всхлипываний. Тщетными попытками остановить слезы, она лишь размазывает их по щекам и царапает нежную кожу лица черными ноготочками. — Эй, не плачь. Клянусь, даже не подумаю об этом.

Нацуми бы успеть высушить слезы до звонка.

🤍🤍🤍

Нацуми наблюдательна и окруженна медицинскими книжками и заботливыми психологами с детства, поэтому замечает, но никогда не поднимает тему загадочного расстройства Тоги при ней или одноклассниках. Понятно, что Химико скрывает свое состояние от большинства людей, и Сасаки считает, что она просто хранит чужой секрет.

Поэтому когда Тога делает несвойственные «нормальным» людям вещи (к примеру, ни с того, ни с сего ломает карандаши или с усилием надавливает ногтями на свои ляжки под юбкой) Нацуми молчит. Молчит также, когда маму пробивает озноб и она не счесть какой раз за час вытирает потные руки об больничные простыни, при том что в филологическом плане Иошико абсолютно здорова. Молчит также, как и на похоронах отца — ее максимум был отвечать на все вопросы «да» или «нет», отсутствующе кивать и иногда ронять слезинки. Молчит также, как и Макато. Дедушка даже когда приходит Каминари, не удостаивает его долгим разговорам: дальше чем, «как дела?» дело не доходит. Молчит, также как и Каминари, который все реже и реже наведывается в их дом, да и не до этого ему. Спортивный фестиваль на носу, приходится все силы тратить на хоть какие-то тренировки.

Нацуми ощущает, как медленно, все что было в ее власти и распоряжении, утекает, словно песок сквозь пальцы. Как неумолимо она все теряет.

Портрет Денки кажется ей единственной возможностью пообщаться с чадом Каминари снова, будто если она отдаст его, то самолично разорвет последнюю нить между ними. Но картина уже упакована, а День рождения друга буквально завтра, оттягивать некуда.

Поэтому сегодня Нацуми не пойдет навестить мать, которой все хуже и хуже. Она чувствует, что не выдержит ежедневное напоминание о том, до чего может довести ее неосторожность.

— Здравствуйте, дядя. Могу я сегодня присутствовать на ночном патруле?

🤍🤍🤍

Хизаши Ямаде нравится голос Аизавы. Он у него такой бархатистый, мягкий, убаюкивающий.

Нацуми Сасаки старается минимализировать голос Аизавы в своей жизни. Он у него блеклый, безжизненный, уставший.

Дядя и племянница с разным вкусом в голосе, хотя разность заключается лишь в усвоении лишь голоса сенсея 1-А класса, с одинаковым уважением смотрят на него. Разнится лишь показ восхищения: Хизаши прикрепляется к нему на всю жизнь, обволакивая собой и заботой, а Нацуми не игнорирует его, хотя и не произносит в его причудами и лишнего слова.

Просто Аизава Шота — тот, кто выбивал воздух из нее, когда она не могла управлять причудой и психическим состоянием; тот, кто прямо сказал ей, что она представляет угрозу для всех; тот, кто с нахмуренными бровями стойко держал ее за руки, когда маленькая Сасаки старательно вырывалась и рыдала на сдаче крови или прививках.

Нацуми не держит зла и обиды на него. Поэтому внимательно слушает каждый рассказ дяди о нем. Она знает о Сотриголове, больше чем он сам, буквально наблюдая за его жизнью через по уши влюбленного Хизаши: она даже знает, что бережно хранимые рисунки со студенчества написано обладателем монотонного голоса; что гречневый суп, который ее дядя терпеть не может, но молча ест, в рецептах у Аизавы после продуктивного общения с прогероями из России. Сасаки — хранительница счастливых воспоминаний ее любимого дяди.

И не самых.

— Сегодня злодеи напали на студентов, прямо посередине урока, — уголки губ Хизаши нервно дергаются. Не такой ответ ожидала Нацуми, спрашивая, почему Сотриголовы нет на сегодняшнем патруле? — У Шоты множество ранений. Ному буквально раскроил ему череп, и, — Ямада вздыхает, — нам просто повезло, что у нас есть Исцеляющая девочка.

— Ты не виноват. Тебя не должно было быть там, они не под твоей ответственностью, — быстрыми прерывистыми взглядами племянница окидывает лицо Сущего Мика, стараясь отследить смену эмоций. — Если уж так думать, то появляется вопрос, где был Всемогущий? Он должен был быть там с самого начала.

— Не говори так, — с нажимом прекращает «утешительные» речи Нацуми Хизаши, — в этой ситуации виноват весь учительский состав. В том числе и я. Многое в начале года говорило, что нападение не за горами.

— Ты о проникновении журналистов в UA?

Сасаки хорошо помнит этот случай, хотя бы потому что из-за этого она не встретилась дядей, а по новостям видела тонущего в толпе Каминари. Он ей все мозги прожужжал про одноклассника, взлетевшего на арку выхода из столовой, что некоторым камерам удалось подцепить.

— Да.

На плечи Нацуми ложится безграничная усталость: слишком много всего происходит, чтобы притворяться безмятежной. Ей сложно. Ей хочется плакать. Рвать учебники по физике, напиться в каком-нибудь баре с «друзьями Денки» и просто сдохнуть в какой-нибудь канаве. Папы нет, мама в больнице, дедушка проводит с ней время лишь за ужином, дядя по уши в своих проблемах, лучший друг занят учебой и новыми друзьями. Остаётся лишь Тога. Тога. Тога. Тога. Тога. Тога. У Тоги психологические отклонения. У Нацуми тоже.

— Я тоже устал.

Рука Ямады ложится на девичьи плечи и притягивает к себе, приобнимая. Запах комфорта и мужского одеколона обволакивает девушку с ног до головы. Становится теплее, ветер не так сильно путает волосы и уже не хочется держать слезы. Они оба их не держат.