MHA: Одно сердце на двоих

— Ты себя в зеркало когда последний раз видела? Ходячий мертвец выглядит лучше, — хохочу я, видя твое взвинченное состояние. Черные волосы спутаны, нервно грызешь ноготь, поглядывая на меня красными от беспокойного сна глазами. — Ну, ну. Думаешь, как бы вернуть ее себе? Она не станет героем. Поезд проехал.

— Зачем ты это делаешь? — обессилено отпускаешь плечи, доселе напряженные, будто готовилась хоть что-то предпринять полив меня. Поправляю шляпу и улыбаюсь, показывая собственную гармонию с нашим телом. Ты выбита из колеи. Ты не справишься. Ты проигрываешь.

— Надоело смотреть, как ты, вся из себя такая старательная, правильная и гордость родителей, могилу нам роешь. Я не позволю тебе убить нас.

— Ты нас ломаешь!

— Только чтобы перенастроить общее мышление. Поверь, — я мягко кладу руки на твои дрожащие плечи и наклоняют к самому уху,— если все пойдет, как хочу я, мы будем жить до глубокой старости. Обе.

Скидываешь мои руки с плеч, и со всего маху даешь пощечину, но для меня это не более, чем поглаживание. В тебе с каждым днем все меньше и меньше силы. Надо лишь хорошенько надавить.

Спустя часа два-три крепкого сна, Нацуми открывает глаза, потягивается и понимает, что находится не на любимой кровати, а на белом диванчике. Резко вскочив, понимает, что и не в своей одежде, так ещё и передние пряди волос больше не заколоты крабиком на затылке. Благо она знает где находится.

Белый спортивный топ не закрывает плечи, покрытые мурашками, из-за чего видна ее татуировка ветки сакуры с запутанными в розовых цветах бабочками, которую младшая из Сасаки сделала в тайне от родителей, даже дедушке не рассказала. И поэтому, в попытке лишний раз не показывать миру ее, она сейчас лихорадочно ищет глазами кофту или хоть что-то ее подобия. Где-то ведь должна быть ее одежда. И она права: в стиральной машине отчетливо видна ее зеленая рубашка.

Поскольку Нацуми не обладает ангельским терпением, лишняя кофта не находится, однако в темную голову приходит замечательная мысль: прежде чем приготовить кофе для хозяина квартиры и, если они дома или не спят, его родителей, успокоить своих домочадцев.

Телефон она находит на подоконнике, рядом с засыхающей орхидеей, которая одиноко располагается в просторном доме с юбилея матери Денки. Ее розовые лепестки безобразно скрючены и вызывают жалость. Золотые глаза невольно задерживаются на несчастном растении.

Девичьи руки привычными движениями переставляют цветок на пол, убирают омертвевшие части, протирают листки от пыли и поливают. И только после проделанной работы тянутся к телефону в ярко-зеленом, как свежие листовые пластины орхидеи, чехле. 10:16. 3 пропущенных от мамы, 9 — от дедушки и 1 — от папы, видимо сделанный для вида беспокойства. Что ж, могло быть и хуже.

— Нацуми,— проговаривает Иошико дребезжащим голосом. Нацуми кажется, что она даже через телефонную трубку слышит ее учащенное сердцебиение. Лучше бы она злилась. — Как ты? Почему мне звонит Бунко-сан и говорит, что вы спите на крыльце их дома?

Нацуми не помнит, как они добрались до дома семьи Каминари, и уж тем более не понятия не имеет, почему Бунко-сан — мать Денки — решила ни с того, ни с чего выйти из своего кабинета. Ретроградный Меркурий? Или беспокойство за сына? Нет, ретроградный Меркурий.

— Потому что мы заснули на крыльце их дома,— язвит своей прямотой младшая из Сасаки, ставя в кофемашину капсулу.

Из воспоминаний о прошедшем вечере, который Нацуми провела в баре чьего-то друга из бесконечных друзей Денки, в голове крутятся лишь пара воспоминаний, не особо раскрывающих причинно-следственную связь: злоупотребление алкоголем, собачий холод, кваканье лягушек, криво-косо написанный алфавит хираганы, круг из знакомцев и не очень и смешки после слова «проклятие». Оу, они пили и играли в гадание «Коккури-сан» рядом с кладбищем. Точно.

Ответом от матери Нацуми служит короткий гудок, оповещающий, что абонент бросил вызов. Домой ей лучше вернуться к вечеру, после возвращения дедушки из кафе, где круглосуточно проводится «Открытый микрофон», дабы не наткнуться на последствия своего ужасного поведения и расстройства матери. Они обе ненавидят находиться в совместном обществе, когда Иошико чем-то взволнована: Нацуми, потому что не может высказать и слова, а ее мать, потому что ненавидит чувствовать себя беспомощной под пристальным взглядом дочери.

У обеих что-то сломано. К счастье, не до конца.

С кофе она справляется довольно быстро. На его запах тихонько сползается вся чета Каминари. Денки приветствует ее измученным кивком и всем своим видом дает знать, что приготовленное кофе — дар свыше. Пока его нытьё о головных болях затихает, на кухне появляется Бунко с уставшей улыбкой и характерными кругами под глазами.

— Как мило с твоей стороны,— стоит губам коснуться разгоряченной кружки, как золотые глаза женщины замечают пустоту подоконника. — Ох, ты и об этой бедняжке позаботилась. Даже стыдно перед тобой. Не говори маме, до чего я довела ее подарок, хорошо?

Уже через час подшучиваний над единственным сыном семейства Каминари, слабой защиты Денки и поиска в Нацуми хоть какой-то поддержки в опровержении всех слов о «полнейшей безответственности» и «безрассудного поведения» шаркающие тапочки оповещают о прибытии незыблемого защитника кодов в системе безопасности UA, Шикецу и других крутых учебных заведений. Его тихое «утра», как исправные провода, если не обратить должного внимания, можно и не заметить. Он скрывается в коридоре вместе с ароматным кофе также быстро, как и появляется.

Отец Денки всегда удивляет Нацуми одним простым фактом: он не связал свою профессию с причудой.

— Хорошо хоть донесли пирог от Иошико,— напоследок хихикает Бунко, прежде чем вернуться к любимому компьютеру и трем тысячам алгоритмам. — Поблагодари ее за нас, Сасаки-тян. Если бы не твоя мама, то я давно бы забыла вкус нормальной еды.

Ох, семья Нацуми прекрасно осведомлена об этом. В доме Каминари кроме многочисленных упаковок лапши и быстро растворимого кофе можно найти лишь несколько сотен грамм чая, оставленные специально для Иошико и ее дочери. До их прихода пакетик не пустеет ни на йоту.

🤍🤍🤍

Нацуми идет с широкой улыбкой сначала по Харадзюку — символу молодежной уличной моды Японии — потом по Асакусе, названной в честь древнего алкогольного напитка, и ей так хорошо: на улице солнце, тепло, в голове ни отголоска похмелья, жизнь прекрасна.

Город оживлен, переполнен, насыщен и жив. Для столь творческой натуры, как Нацуми, он — золотая жила. Токио напоминает ей Денки, ее самого живого и лучезарного друга, и воодушевляет также, как его заразительный смех. И молния в волосах не может не ожить. Она вдыхает полной грудью дым, запахи еды и аромат расцветающего персика.

Нацуми никогда не чувствовала себе так хорошо, и так гармонично, как сейчас. Просто сейчас она живет в своем маленьком мирке, и ей в нем прекрасно. Вокруг нее голоса, голоса, голоса, и пленка все записывает, записывает, записывает. До того момента, как она вспоминает о семье. Всегда, когда она думает, что ни с чем не сможет справиться, что это все для нее слишком, Иошико и Макато тыкают в нее пальцем, приговаривая «а помнишь ты это сделала? М?», «а как ты из этого вышла, и где ты сейчас? Золотце, успокойся.», «ты сильная девочка, и в этом твой плюс». И ей становится легче. В их семье это реально крутая тема.

Пока Нацуми не срывается и сбегает.

Топит низкие баллы по чертовой физике в дешевом саке, скрывает невозможность в трезвом состоянии также визгливо смеяться, как делает это в полупьяном, пьяный язык расплетается и много-много говорит, и, первоочередно, тот факт, что семья снова расстроится: мама схватится за сердце, которое будет биться-биться-биться, дедушка отложит в ящик таро и будет неотрывно смотреть на тонометр, а папа не придет с работы вечером. Ей стыдно, но она это скроит, чтобы и мама с дедушкой скрыли свое разочарование, придумали какое-то легкое наказания и отпустили дальше вариться в собственных слезах и чувстве вины. Не вина, а жаль.

Раздается визг машины, затем вскрик близ стоящих людей, потом Нацуми чувствует мощный толчок и активирует причуду, картинка перед глазами смазывается на пару секунд, затем в локте и бедре вспыхивает обжигающая боль, а в довершение ко всему в глазах немного темнеет.

— Нацуми! — слышит она из толпы громогласный голос дяди из-за чего пытается приподняться. Но опираться на ногу, принявшую весь удар от падения, невыносимо, поэтому ей остаётся лишь оглянуться вокруг себя. Вместо обожаемого прогероя перед ней сквашенная, как жестяная банка, машина, чьи стекла разбиты и залиты кровью.

В ушах слишком шумно. В глазах слишком много людей. Нацуми плохо, и она одна. Мозг отказывается из всей какофонии звуков вычислить и сконцентрироваться на голосе Хизаши, или хотя бы понять, жив ли водитель авто.

— Нацуми! Дорогая, ты как? Ты жива? — ее берут под локоть и тихонько поднимают, пока она из-за шока не может молвить хотя бы словечка. Стоит ей встретиться с обеспокоенными глазами дяди, как в голове сразу возникает мысль, что наконец-то она не одна. Безмолвно сжимает в руках куртку от геройского костюма, и тогда до Сущего Мика доходит в каком она состоянии.— Понятно.

Хизаши привстает, поднимая за собой дрожащую племянницу, а после говорит своей помощнице, что нынешняя ситуация полностью в ее руках. Та кивает, быстро выступая вперед и заставляя толпу расступиться. Все, находящие в ближайших ста метрах от происшествия, окружают пострадавших и выжидательно смотрят на них. Сущий Мик даже рад, что Нацуми в отрешенном состоянии. Она бы не выдержала, если бы услышала, что о ней шепчутся.

Протирая ушибленную ладонь, Нацуми улыбается, стараясь спрятать боль за улыбкой. Это всего лишь защитный механизм и способ отвадить от себя лишнее внимание. Но проблема в том, что в обычное время она просто так не улыбается.

Даже через толщину бессознания, из-за которой она ничего не слышит и не видит, чувствует безопасность, пришедшую с Хизаши. Но ее недостаточно, чтобы выбраться. Ее куда-то уводят, и она не хочет знать куда. Перед ее глазами разбитая машина, разбрызганная по асфальту кровь, дружный вскрик людей и резкая боль в правом боку, там где молния.

Это происшествие для Нацуми тоже самое, что и падение в возобновленную бездну. Все начинается сначала, и ей опять придется выбираться, карабкаться, падать полностью оглушенной и никем не услышанной, со сломанным видеопроигрывателем и блеклыми картинами.

Зато про ночную попойку с малознакомыми личностями все в семьях Сасаки и Ямада забудут.