Прощание
За столом Маша чувствовала себя крайне неуютно и досадно, будто опозорилась. Это же надо такому приключиться, — всё сокрушалась она. Павел очень быстро забыл о конфузе, из случившегося драму не раздувал, прекрасно понимая, что тетка — женщина опытная, знает откуда дети берутся, у самой трое и укорять в бесстыдстве молодых не станет. Он был совершенно прав, Варвара лишь тайком посмеивалась и представляла, как завтра расскажет о забавном инциденте подругам.
Поздно вечером пришел и старший, сразу засмущался перед красивой гостьей, Паша пытался парня разговорить, но тот по натуре не слишком общительный, в ответ мычал или пожимал плечами. В итоге оставил молчуна в покое, сам не любил болтливых.
Тетка уложила гостей на самой большой кровати, в углу, между стеной и шкафом, единственное укромное место в доме, где есть занавеска. Особого уединения эта занавеска не придавала, только видимость, поэтому молодые вели себя почти прилично. Павла сморило моментально, а Маша еще долго мучилась бессонницей. Не давала покоя мысль о скором расставании, а неизвестность всё больше пугала. Правильно ли она поступила, доверившись Паше? Может зря втянула его в водоворот событий? Ответа не было, возможно станет ясно в будущем. Если она доживет. Мария тяжело вздохнула и мысленно отругала себя за пессимизм. Всё же, немного погодя и она задремала. Прикрыла отяжелевшие веки, проваливаясь в забвение. На лежанке заплакал ребенок — дремоту, как рукой сняло. Похоже, неделя предстоит тяжелая, грустно заметила Маша и уснуть не смогла.
Еще только рассвело, семья уже встала. Варвара жила без мужа, рано овдовела и детей тянула в одиночку. С виду маленькая хрупкая женщина, а характер бойкий, крепкая, как кремень. Всё успевала: по хозяйству управится, детей в школу собрать.
Молодые тоже поднялись ни свет ни заря. Варвара предложила им чаю, можно с булкой, потому как времени на приготовления завтрака у нее нет. Паша отказался — пора идти на станцию, скоро поезд прибудет.
Маше тоже не до завтрака, кусок в горло не лезет. Она собралась и тихо сидела на кровати, рассматривая свои бледные руки.
Тетка с детворой ушли, в доме стало совсем пусто и тихо, одни лишь часы на стене отсчитывали секунды.
Павел накинул куртку, нацепил картуз и хотел прощание сократить до минимума.
— Всё пока, — сказал он, уже шагнув за порог, — жди через неделю.
— Я с тобой! — Мария вскочила с кровати и быстро пошла за ним.
Паша удивился, ведь они договорились об обратном.
— Маша — нет! — остановил ее у двери.
— Я проведу тебя до станции и вернусь в деревню, — успокоила его Маша, не желая больше спорить.
— Как ты одна дорогу назад отыщешь? А если заблудишься?
Но Мария упрямилась, просила позволить ей хотя бы проводить до станции. Разве она не заслуживает нормального прощания: на перроне, с белым платочком в руке?
— Я не навсегда уезжаю! — напомнил ей Паша, заметив застывшие слезы на глазах.
— Я пойду с тобой.
Упрямство, судя по всему, у нее в крови.
Они вышли со двора и направились в сторону соседней железнодорожной станции, до которой идти добрых пять километров.
Всю дорогу молчали, Маша едва поспевала за Павлом, тот торопился, боясь опоздать на поезд.
Не получилось нормально проститься. Пришли на станцию в притык, Паша обещал отыскать ее багаж, может чемодан у проводницы остался; рывком прижал к себе, чмокнул в губы, поцелуй получился каким-то смазанным, будто и не целовал вовсе. На этом прощание закончилось, заскочил в вагон и даже не обернулся, не выглянул из тамбура, чтобы махнуть рукой.
Поезд тронулся, а Маша осталась на перроне. Долго там не задержалась, как только последний вагон скрылся из виду, направилась в деревню.
Под сапогами чавкало, дорогу размыло дождями, но грязь не слишком заботила одинокую путницу. На пару минут выглянуло солнце, редкий гость этой зимой. И этого не заметила Мария, погруженная в собственные мысли. Всё думала и думала, пока голова не разболелась. Несмотря на головную боль, не прекращала размышлять — что же будет дальше?
Шла мимо домов по сельской улице, проигнорировала чей-то свист за спиной.
Красоту не спрячешь, казалось бы, кто засмотрится на девушку в поношенной рабочей фуфайке, с неказистым платком на голове и в грубых кирзовых сапогах. А нет, всегда найдется ловелас, способный разглядеть спрятанные под ворохом одежды прелести.
— Красавица, прыгай в люльку, покатаю.
Маша устало и отрешенно взглянула на парня, выскочившего, будто из-под земли. Тот заглушил мотор старого мотоцикла и улыбнулся. Сразу понятно — перед ней первый парень на деревне, слишком нагло улыбается, позволяет себе пялиться на оголенные лодыжки.
— Извините, я спешу, — вскользь ответила ему Маша и пошла себе дальше.
Ларион возмутился отказу, еще ни одна девка носом не воротила, когда приглашал запрыгнуть в люльку и прокатить с ветерком. А тут — “да извините, да спешу”. Ничего себе фифа, присвистнул парень, оценив округлые формы. На такую породистую красавицу мешок надень — всё равно красавицей останется.
И парень решил козырнуть, дернул педаль мотоцикла, мотор затарахтел, медленно поехал по дороге, поравнялся с девушкой и Ларион хвастливо улыбнулся. Маша маневр не оценила, мельком бросила холодный взгляд, будто презирала. В самый неподходящий момент мотор громко “пукнул” и заглох, словно сглазила. Ларион до последнего старался сохранить невозмутимое лицо, делал вид, будто ничего не произошло.
Что именно рассмешило Марию — не понятно. Может сама комичность ситуации, может серьезное до умопомрачения лицо парня — не ясно. Возможно, просто нервы. Но она так громко хохотала, что всполошила всю деревню, собаки лаяли, люди с любопытством из окон выглядывали. А парень сидел как замороженный и провожал ее взглядом. Маша всё смеялась и смеялась, понимая, что ничего уже не изменить.