25
Утро было серым, как пепел после пожара.
Кислов ушёл ещё до рассвета — сказал коротко: «Дела». Но Т/и чувствовала: он не просто пошёл «разбираться», он пошёл выпускать ту ярость, которую сдерживал ночью.
Оставшись одна, она долго сидела на краю кровати, сжимая в кулаках простыню. На губах ещё горел след от его поцелуев, на сердце — след от слов, от этой душной, удушающей привязанности.
Ей стало страшно: не за себя — за них обоих.
Т/и поняла: если останется здесь дальше, она утонет. В этой боли, в этой власти Кислова над ней.
И поэтому, когда солнце поднялось чуть выше, она накинула куртку, натянула капюшон и, не оглядываясь, выскользнула из укрытия.
⸻
Бежать было трудно — город всё ещё стонал после ночной резни. В переулках пахло гарью, патрули Кислова прочёсывали улицы, и каждый взгляд охранника обжигал её.
Но она шла, шаг за шагом, сердце билось в висках.
Ей нужно было выбраться за пределы кварталов Кислова — туда, где его руки не дотянутся. Где он не сможет её держать, как свою добычу.
⸻
Но она недооценила его.
Кислов вернулся через два часа — и сразу понял.
Жмур подошёл, мялся, как школьник перед учителем:
— «Босс... Она... э-э... Т/и ушла. Говорили, что её видели у старого вокзала...»
Кислов побледнел. Его кулак разметал на части стол, что стоял рядом.
— «Что ты сказал?.. Ушла?! Без спроса?!»
Он взревел так, что даже охрана у дверей шарахнулась. Глаза у него стали стеклянными, злыми. Это не было просто злость — это было предательство.
— «Гоните всех! Оцепить район! Найти её. Сейчас же!»
⸻
Т/и не успела дойти до вокзала.
Старый "чёрный фургон" перегородил ей путь — из него выскочили трое людей Кислова.
— «Девочка, босс велел тебя вернуть. Живо.»
Она дернулась, попыталась бежать — но руки схватили её грубо, затащили в машину. Т/и закричала, брыкалась, но это было бесполезно — её заткнули, прижали, и фургон сорвался с места.
⸻
Когда её притащили обратно к Кислову, он уже ждал.
Стоял посреди комнаты, как гроза на пороге.
Охранники бросили Т/и на пол перед ним и быстро ретировались — никто не хотел быть рядом, когда Кислов в таком состоянии.
Он молчал долго. Просто смотрел на неё сверху вниз. В груди у него ходили волны дыхания, как у зверя перед броском.
— «Ты решила сбежать...» — голос его был тихим, но ледяным. — «Из клетки, которую я ради тебя построил кровью?»
Т/и дрожала, но взгляд подняла, полыхая слезами и гневом:
— «Потому что я задыхаюсь с тобой! Ты не даёшь мне жить! Только своё — моё, моё! Я не вещь, Кислов!»
Он шагнул вперёд, схватил её за подбородок, поднял лицо к себе. В глазах его бушевал ураган.
— «Ты не вещь. Ты моя женщина. А значит — моя. Поняла?»
Он тряхнул её так, что она снова вскрикнула.
— «Я никому не позволю тебя тронуть. И тебе не позволю убегать от меня. Потому что если ты уйдёшь — я сожгу всё к чертям.»
Т/и попыталась вырваться, слёзы уже катились по щекам:
— «Я не твоя пленница!»
Кислов стиснул зубы, резко отпустил её — она рухнула на пол. Он отвернулся, прошёлся по комнате туда-сюда, как зверь в клетке.
И вдруг ударил кулаком по стене — с такой силой, что штукатурка посыпалась.
— «Ты не понимаешь... Я не могу тебя отпустить... Если отпущу — ты исчезнешь. А без тебя я — никто!»
Он развернулся и снова подошёл к ней, присел на корточки. Его пальцы дрожали, когда он коснулся её лица.
— «Я не хочу делать тебе больно. Но если придётся — свяжу, закрою, но не отдам. Никому. Даже самой тебе.»
⸻
Т/и смотрела на него сквозь слёзы — сердце сжималось от боли и страха.
И всё же где-то глубоко внутри всё ещё горела искра той самой, запретной страсти, что связывала их с самой первой ночи.
Она прошептала дрожащим голосом:
— «Ты больной, Кислов...»
Он склонился ближе, губы его почти касались её уха:
— «Больной тобой. И уже лечиться не собираюсь.»
⸻
Их дыхание смешалось. Она чувствовала, как его пальцы снова сжимают её подбородок — не так жестоко, как раньше, но всё ещё властно.
Ещё миг — и это снова взорвётся страстью. Снова — на грани между поцелуем и ударом, между любовью и ненавистью.