21
Город встретил их тишиной — той самой липкой, зловещей тишиной перед бурей.
Кислов вёл Т/и по узким переулкам, его рука крепко сжимала её запястье. Он не отпускал. Даже на шаг. Потому что знал: за каждым углом сейчас могли ждать. За каждым окном — дуло.
Улицы пахли гарью и страхом.
Где-то вдали хлопали одиночные выстрелы — Литвин начал зачистку своих конкурентов, выжигая всё, что шептало имя Кислова.
Т/и шагала рядом. Внутри всё сжималось от напряжения, но вместе с тем — что-то дикое кипело в крови. Эта охота разбудила в ней то, чего раньше не было. И когда Кислов обернулся проверить, как она держится — увидел в её глазах ту самую злость, за которую его одновременно тянуло к ней и бесило до дрожи.
⸻
Они вышли к старой промзоне.
И тут Кислов остановился, выругался сквозь зубы.
— «Легли. Они уже тут.»
В ту же секунду над головами просвистела пуля. Потом ещё одна.
— «Ложись!» — рявкнул он, закрывая её собой и выхватывая автомат.
И началось.
Пули рвали бетон, стекло сыпалось градом, воздух наполнился гарью и свинцом.
Кислов двигался, как машина — методично, жестко, с холодной яростью. Один выстрел — один труп. Он отбивал их, как волк, загнанный в угол, но при этом продолжал толкать Т/и к укрытию.
— «Ты ещё не готова. Я сказал — отступаешь, когда я приказываю!» — рявкнул он, когда она, дрожа, пыталась нащупать свой пистолет.
Т/и стиснула зубы, внутри всё кричало от злости. Она не хотела снова быть слабой.
Но тут на неё прыгнул один из Литвина людей — прямо из тени. Схватил за горло, ударил о стену.
Её пальцы сжались на пистолете — но оружие вырвали.
— «Попалась, сучка...» — прохрипел тот, прижимая её к стене.
Т/и зашипела, ногти впились в его лицо, но сил не хватало — он был сильнее.
Его пальцы душили, дыхание стало рваным, паника подступала к горлу. В этот момент она поняла — не сможет. Сейчас всё кончится.
И именно тогда прогремел выстрел.
Голова нападавшего взорвалась кровавым облаком — Кислов стоял в двух шагах, дымящийся ствол ещё не опустился.
Он подбежал, схватил Т/и, резко встряхнул:
— «Я же сказал — отступаешь, когда я приказываю! Ты чуть не сдохла, дура!»
Его голос сорвался на рёв. В глазах пылало бешенство. Это была уже не забота — это была чистая, жгучая ярость мужчины, который едва не потерял свою.
⸻
Когда бой стих, и последний враг остался лежать в крови, Кислов оттащил Т/и в подвал старого здания.
Он швырнул её на ящики, сам встал напротив, стиснув кулаки. Дышал тяжело, как зверь после драки.
— «Ты думаешь, я просто так кричу на тебя? Думаешь, я трачу время, учу тебя, чтобы потом вот так смотреть, как ты дохнешь на моих глазах?»
Т/и тяжело дышала, лицо в синяках, губы тряслись. Но она снова подняла голову и выдохнула сквозь зубы:
— «Я... пыталась...»
Кислов зарычал, шагнул к ней, схватил за шиворот:
— «Пыталась? Ты чуть не сдохла, потому что опять полезла на рожон, как дурочка с пистолетиком!»
И тогда он толкнул её к стене, крепко прижал телом, губы впились в её губы не поцелуем — требованием. Грубым, злым, жадным. Он кусал, рвал, вцеплялся, как в доказательство того, что она жива только потому, что он успел.
Т/и застонала, ногти вонзились ему в плечи, больно. Но он не остановился — наоборот, сжал её крепче, прижал бёдрами, не давая ни шанса вырваться.
И между этими злыми, голодными поцелуями, он прошипел ей в губы:
— «Ты моя. И будешь делать, как я сказал. Или я сам тебя свяжу к чёрту, чтобы не полезла опять под пули.»
Её дыхание сбилось, внутри всё горело — от злости, от страха, от этой безумной, дикарской страсти, что разрывала их обоих изнутри.
Она шипела, пыталась его оттолкнуть, а потом снова вцеплялась в него, как в последнюю опору.
И Кислов снова прижался губами к её шее, прошипел:
— «Ты — моё слабое место. Но если ещё раз увижу, как кто-то хватает тебя — я сожгу весь этот грёбаный город до тла.»
⸻
Снаружи снова затрещали выстрелы — это шли новые. Война ещё не кончилась.
Но Т/и в тот момент поняла: внутри неё уже бушует не только страх. Там пульсирует ответное бешенство — то самое, что тянет её к Кислову, делает его губительную ярость чем-то... родным.