20
Прошло несколько дней. И город снова зашевелился. Слухи о том, что Кислов перебил чужих людей, разнеслись быстро. Старые враги начали шептаться, а новые — примерять свои ножи.
А Т/и тем временем менялась.
Каждое утро начиналось с тренировок. Боль становилась привычной, как дыхание. Синяки уже не пугали. Кислов учил её стрелять, бить ножом, уклоняться.
И с каждым днём он смотрел на неё всё по-другому.
В ней появлялся хищный блеск. Та самая злость, которую он всегда уважал в своих лучших бойцах.
Но именно это начинало его раздражать. Потому что Т/и переставала быть той самой девочкой, за которую он привык убивать.
⸻
Однажды ночью он вернулся домой мрачнее обычного. Весь день шли разговоры, что некто по имени Литвин — старый противник Кислова — вернулся в город. И с ним армия. Слухи говорили, что Литвин собирает всех, кто когда-то проигрывал Кислову, чтобы одним ударом снести его со сцены.
Т/и ждала его на диване, в тренировочных штанах, с перевязанными руками. Её волосы были растрёпаны, глаза горели. Она только что закончила очередную сессию с ножами.
Кислов кинул куртку на пол, подошёл к ней и, не сказав ни слова, притянул к себе, резко и грубо.
Он целовал её так, как будто хотел убедиться, что она ещё его. Что город может шептать что угодно, но она — его территория.
Т/и оттолкнула его, тяжело дыша:
— «Я не игрушка, Кислов. Я не вещь, которую можно хватать, когда тебе вздумается.»
Он застыл. Его глаза медленно налились мраком.
— «Повтори.»
Она встала, гордо выпрямилась:
— «Я сказала: я — не твоя вещь.»
Щелчок в его голове был мгновенным. Он шагнул к ней, схватил за руку и притянул обратно:
— «Слишком быстро ты уверовала в свои кулаки, девочка. Я тебя научил — и ты решила, что можешь дерзить мне?»
Т/и вырвалась, и её ладонь снова нашла его щеку — ударила. Не сильно, но достаточно, чтобы по комнате прокатился глухой звук.
Кислов молча сжал кулаки. Его грудь тяжело вздымалась.
— «Ты снова нарываешься на то, чтобы я показал тебе, где твоё место.»
Он шагнул к ней, схватил за волосы, притянул близко:
— «Ты можешь драться. Можешь стрелять. Но только я решаю, чья ты. Усвоила?»
Т/и пыхтела от ярости, её тело дрожало от напряжения, но внутри — это дикое, тёмное притяжение опять поднималось на поверхность.
И она прошипела:
— «Тогда докажи. Давай. Сломай меня снова. Посмотрим, сколько раз я смогу встать.»
Кислов зарычал и толкнул её на стену, губы впились в её губы, язык пробился внутрь, требовательный, как и он сам. Его руки скользнули по её талии, сжали крепко, как кандалы.
И пока их тела снова сливались в этой дикой борьбе страсти и злости, в городе уже собирались новые охотники. Литвин выслал своих людей. И они уже знали, где искать слабое место Кислова — Т/и.
⸻
Утром его человек — Жмур — принёс новости:
— «Литвин объявил охоту, босс. Он сказал всем, что та девка — ключ к твоему падению. За её голову дают цену. Полгорода уже взяло заказ.»
Кислов замер. Его пальцы сжались так сильно, что треснул стакан в руке.
Он посмотрел на Т/и — и внутри всё снова вскипело.
— «Они идут. И на этот раз — на тебя. Прямо сейчас ты — приманка. Они будут ломиться со всех щелей.»
Т/и медленно кивнула, кулаки сжались:
— «Тогда давай покажем им, что приманка умеет кусать.»
Кислов зарычал мрачно, шагнул к ней, схватил за затылок и притянул лбом к своему:
— «Ты будешь биться рядом со мной. Но если я скажу — ты отступаешь. Поняла? Я не позволю им снова тебя тронуть. Я разнесу этот город в пыль. Я сожгу его ради тебя.»
И тогда Т/и впервые за эти дни улыбнулась мрачно, как настоящая хищница